Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ»
Очень краткое содержание[ред.]
Система советских лагерей зародилась после революции 1917 года. В 1923 году на Соловецких островах создали лагеря особого назначения — прообраз Архипелага, где запредельное насилие сочеталось с показной культурной жизнью. Бывший миллионер, ставший генералом НКВД, предложил выжимать из узника всё за первые месяцы. Рассказчик Александр Солженицын прослеживает, как после встречи этого идеолога со Сталиным началась эпоха «великих строек»: Беломорско-Балтийский канал строили вручную, заключённые гибли тысячами, а сам канал оказался бесполезен.
Режим ужесточается: уголовникам отдают власть над политическими, Колыма становится символом предельной жестокости. Система держится на распределении пайка по выработке и бригадном понукании. Быт сводится к изнурительному труду, голоду и холоду; лесоповал при пятидесятиградусных морозах называют «сухим расстрелом». Женщины превращаются в товар, дети с двенадцати лет получают огромные сроки за мелкие кражи.
Единственным «освобождением», которое никто не в силах отнять у заключённого, остаётся смерть.
Но одно досрочное освобождение никакая голубая фуражка не может отнять у арестанта. Освобождение это — смерть. И это есть самая основная, неуклонная и никем не нормируемая продукция Архипелага.
Тотальное осведомительство пронизывает систему, заключённые живут под угрозой нового срока, а побег остаётся несбыточной мечтой. Рабский труд используется там, где вольный человек работать бы не стал, но порождает массовый брак и поломки. Гигантские проекты после смерти Сталина оказываются памятниками бесчеловечного режима, а ценой индустриализации становятся миллионы жизней, погребённых в безымянных могилах по всей стране.
Подробный пересказ по главам[ред.]
Глава 1. Персты Авроры[ред.]
Советская система концентрационных лагерей возникла практически одновременно с Октябрьской революцией. Владимир Ильич Ленин ещё в теоретических работах обосновывал необходимость подавления меньшинства эксплуататоров и требовал самых решительных мер для поддержания дисциплины. Официальный термин «концентрационные лагеря» появился в августе–сентябре 1918 года в его телеграммах и декрете о Красном терроре. Для нужд новой системы власти приспосабливали бывшие монастыри, а число заключённых неуклонно росло. В результате сложной административной эволюции из ранних карательных отделов сформировался ГУЛАГ — грандиозная система, которой предстояло охватить всю страну.
Глава 2. Архипелаг возникает из моря[ред.]
Соловецкие острова, где монахи Савватий и Зосима основали некогда монастырь, после революции превратились в совхоз, а в 1923 году на их базе были созданы Северные Лагеря Особого Назначения — СЛОН, ставшие прообразом всего Архипелага. Первых заключённых везли через Кемперпункт, где их встречали с нескрываемой жестокостью, объявляя о замене советской власти на «соловецкую». В лагере сложилась страшная атмосфера, сочетавшая элементы культурной жизни — журнал, театр, краеведческое общество — и запредельное насилие: пытки на Секирной горе, массовые расстрелы, изощрённые наказания.
Трагическая история Георгия Осоргина служила примером аристократического самообладания: приговорённый к смерти, он уговорил тюремщиков не омрачать свидание с женой и был расстрелян сразу после того, как пароход с его супругой отошёл от пристани.
Поворотным моментом стал визит Максима Горького в 1929 году. Лагерное начальство организовало грандиозную показуху, маскируя ужасы быта. Даже личная беседа с мальчиком-заключённым, рассказавшим писателю всю правду о пытках, не изменила позиции литератора: он публично восхвалил режим, а доверившийся ему ребёнок был убит сразу после отъезда «гуманиста».
Экономическую систему лагеря преобразовал Нафталий Аронович Френкель, предложивший формулу максимальной эксплуатации узника.
От заключённого нам надо взять всё в первые три месяца – а потом он нам не нужен! ... Так оканчивались прежние глухие Соловки, где не знали, как извести заключённых. Труд-чародей приходил на помощь!
Глава 3. Архипелаг даёт метастазы[ред.]
В 1928 году советское руководство приняло постановление о расширении системы лагерей, придав Архипелагу чёткий экономический смысл: принудительный труд был объявлен бесплатным и выгодным для государства. Лагерные пункты возникали вдоль Мурманской железной дороги, в Карелии, на берегах Северной Двины. Соловецкий лагерь стал прародителем множества новых структур — Свирлага, Котлага, Белбалтлага и Ухтлага. Личная встреча Френкеля со Сталиным в 1929 году определила географию и методы будущих великих строек.
Первым грандиозным проектом стал Беломорско-Балтийский канал, начатый по прямому указанию Сталина в 1931 году. Строительство велось силами ОГПУ без современной техники: заключённые долбили гранитные скалы вручную, возили грунт на примитивных тачках. Нехватка инструментов, еды и тёплой одежды приводила к массовому вымиранию в суровые карельские зимы.
После конца рабочего дня на трассе остаются трупы. Снег запорашивает их лица... А летом от неприбранных вовремя трупов — уже кости, они вместе с галькой попадают в бетономешалку.
Когда строительство завершилось, выяснилось, что канал практически бесполезен для серьёзного судоходства: из-за спешки его глубина составила всего пять метров. Однако опыт безжалостной эксплуатации был признан успешным и немедленно перенесён на следующую стройку — канал Москва–Волга. Там от измождённых людей требовали ещё и изображать радость, участвовать в слётах ударников, восхвалять власть, которая методично уничтожала их достоинство.
Глава 4. Архипелаг каменеет[ред.]
В начале 1933 года Сталин выдвинул тезис о необходимости укрепления государства для окончательного подавления умирающих классов, что ознаменовало переход от идеи постепенного отмирания тюрем к их максимальному усилению. Режим в лагерях подвергся тотальному ужесточению: были отменены все формы самоуправления, культурно-воспитательная работа и зачёты рабочих дней. Охрана была военизирована, введены охранные собаки и строгий боевой устав. Внутри лагерей была сделана ставка на поощрение уголовного элемента — блатные стали своего рода лагерной полицией, получая привилегии и право безнаказанно терроризировать политических заключённых. Колыма стала символом предельной жестокости: там установился режим, основанный на изнурительном труде при экстремальных морозах, голодном пайке и массовых казнях. Архипелаг окончательно превратился в мощную, замкнутую и экономически значимую структуру.
Глава 5. На чём стоит Архипелаг[ред.]
Лагерная система держалась на пересечении двух линий: экономической потребности государства в предельно дешёвой рабочей силе и теоретического марксистского оправдания принудительного труда как средства исправления. Советские юристы заменили понятия «вины» и «наказания» на «классовую причинность» и «меры социальной защиты», что позволило легализовать произвол против целых социальных групп. Архипелаг держался на «трёх китах»: котловке — распределении пайка в зависимости от выработки, бригаде как инструменте коллективного понукания и системе двух начальств, между которыми заключённого буквально сплющивало. Четвёртым «китом» стала тухта — массовая фальсификация отчётности, без которой выполнение нереальных норм было физически невозможно.
Все различия – к выгоде крепостного права! все различия – к невыгоде Архипелага ГУЛАГа! Крепостные не работали дольше чем от зари до зари. Зэки – в темноте начинают, в темноте и кончают...
Глава 6. Фашистов привезли![ред.]
Александр Солженицын описал прибытие группы политических заключённых в лагерь Новый Иерусалим после пребывания в тюрьме Красная Пресня. При въезде в лагерь их встретили крики молодых обитателей, возбуждённо возвещавших о прибытии «фашистов» — ярлык, прочно закрепившийся за осуждёнными по пятьдесят восьмой статье.
Лагерный быт оказался предельно суровым: заключённые спали на деревянных щитах без матрасов, всё личное имущество приходилось носить с собой, кражи были обыденным явлением. Ежедневная рутина состояла из изнурительных проверок и крайне скудного питания — пайки хлеба и пустых несолёных щей из крапивы. Группа блатных, выведенная на работу в глиняный карьер, открыто саботировала любые приказы и жестоко избила одного из новых мастеров. В финале герои, промокшие и предельно истощённые, прятались под кирпичным сводом, наблюдая за другими заключёнными, поедавшими морскую глину в надежде заглушить голод.
Глава 7. Туземный быт[ред.]
Жизнь заключённых Архипелага сводилась к бесконечному труду, голоду и холоду. Основным видом работ являлся лесоповал, где приходилось валить лес в глубоком снегу и выполнять непосильные нормы выработки. В годы войны три недели лесоповала называли «сухим расстрелом»: работа продолжалась даже при морозе ниже пятидесяти градусов, а замерзающих людей конвой пристреливал на обратном пути. Система питания строилась на «сатанинской мешалке» Френкеля — распределении еды в зависимости от выполнения нормы, что заставляло людей работать на износ ради лишнего куска хлеба. Голод вытеснял все мысли и чувства, превращая человека в животное. Конечной стадией этого процесса становилось состояние «доходяги» — живого мертвеца, потерявшего человеческий облик. Лагерная санчасть не была местом спасения: врачи были встроены в систему угнетения и выгоняли истощённых людей на работу ради выполнения производственного плана. Мертвецов хоронили голыми в братских могилах, а архивы дел умерших сжигали для окончательного уничтожения памяти.
Глава 8. Женщина в лагере[ред.]
Попадая в лагерь, женщина сталкивалась с катастрофической нечистотой, отсутствием элементарных условий для гигиены и необходимостью выживать в среде, где она превращалась в товар. Прибытие начиналось с унизительной процедуры в бане, где «придурки» из числа заключённых открыто выбирали себе сожительниц. Красивая одежда, сытость и работа в тепле доставались тем, кто соглашался на роль «лагерной жены»; остальные были обречены на изнурительный физический труд и постепенное превращение в бесформенных существ. Женский труд в лагере не знал пощады: бригады лесорубов, землекопов и грузчиков состояли из женщин, таскавших стокилограммовые мешки. Трагедия материнства состояла в том, что рождение ребёнка в ГУЛАГе неизбежно вело к разлуке: детей содержали в «домах малютки», а после прекращения кормления разлучали с матерями навсегда. После войны введённая политика раздельного содержания мужчин и женщин лишь ухудшила положение последних, массово погнав их на лесоповал.
Глава 9. Придурки[ред.]
«Придурками» называли тех заключённых, которые смогли устроиться на работы, не связанные с тяжёлым физическим трудом. Именно среди них был самый высокий процент выживших долгосрочников по 58-й статье. «Зонные» придурки — повара, хлеборезы, врачи, бухгалтеры — обладали властью над распределением ресурсов и часто объединялись в касты. Осуждённые по 58-й статье должны были использоваться только на общих работах, но из-за нехватки специалистов начальство вынуждено было брать их в придурки, создавая атмосферу вечного страха перед проверками. Автор поднимал острый моральный вопрос: имеет ли право человек спасаться, становясь придурком? Он доказывал, что интеллектуальный труд в лагерной конторе — такое же звено в цепи эксплуатации, как и работа конвоя.
Солженицын делился личным опытом пребывания в привилегированном бараке в московском лагере на Калужской заставе, где столкнулся с представителями высшей советской касты, оказавшимися за решёткой. Среди соседей оказался генерал авиации, сохранивший барские замашки даже в неволе, и генерал МВД, одержимый дезинфекцией пайка и тоскующий по прежней власти. Контрастом им выступали инженер, осуждённый за «улыбку» над газетой, и бывший председатель сельсовета, попавший в лагерь за то, что пожалел голодных односельчан и раздал лишний хлеб.
Глава 10. Вместо политических[ред.]
Официальная идеология утверждала, что в условиях установленной справедливости политических противников быть не может, поэтому всех инакомыслящих клеймили как «врагов народа» или «каэров». Люди получали десятилетние сроки по 58-й статье за нелепые случайности: портной сел за то, что вколол иголку в газету с портретом высокопоставленного чиновника, пастух — за ругань в адрес коровы, глухонемой плотник — за то, что повесил пиджак на бюст Ленина. Режим сознательно смешивал осуждённых по 58-й статье с уголовниками, используя последних как инструмент угнетения интеллигенции.
Если бы счесть... всех посаженных по этой статье... то с удивлением надо будет признать, что впервые в истории народ стал враг самому себе, зато приобрёл лучшего друга – тайную полицию.
Несмотря на стремление власти превратить заключённых в послушное стадо, истинными политическими оставались прежде всего верующие христиане, проявлявшие исключительную стойкость. Среди выдающихся жертв системы был инженер Пётр Акимович Пальчинский, предпочтивший смерть компромиссу с властью.
Глава 11. Благонамеренные[ред.]
«Благонамеренными», или «ортодоксами», автор называл преданных членов партии, попавших в жернова репрессий 1937 года, но сохранивших верность сталинской системе. Они не имели убеждений, отличных от государственной догмы, и не понимали причин своего ареста. Психология этих людей в тюрьме поражала своей парадоксальностью: они верили, что Сталин ничего не знает о репрессиях, что в НКВД засели враги, и, желая помочь партии «раскрыть ошибку», начинали оговаривать десятки невиновных. В лагерях ортодоксы занимали враждебную позицию по отношению к остальным заключённым по 58-й статье, оправдывали жестокость режима и нередко становились бригадирами или нарядчиками, используя свою «социальную близость» к власти для физического выживания. Любые попытки протеста или побеги они осуждали как саботаж, при этом сами не гнушались пользоваться льготами от администрации.
Глава 12. Стук-стук-стук…[ред.]
Тотальная система осведомительства пронизывала всё советское общество. Вербовка опиралась на государственную идеологию, возводившую доносительство в ранг патриотического долга. В лагерях органы использовали обещания дополнительного пайка или угрозы отправки на штрафной лагпункт. Солженицын описал собственный опыт: в начале срока, дорожа офицерской формой и относительным комфортом, он согласился сообщать о готовящихся побегах уголовников и подписал обязательство под позорным псевдонимом «Ветров». Позже он осознал, что эта сделка была продажей души ради спасения тела, и только случайный перевод в другое учреждение избавил его от необходимости фактически исполнять роль стукача. Спустя годы, уже в ссылке, он нашёл в себе мужество отказаться от повторной вербовки.
Глава 13. Сдавши шкуру, сдай вторую![ред.]
Жизнь на Архипелаге характеризовалась постоянной угрозой получения второго срока прямо в лагере. В 1937–38 годах вторые сроки часто давались механически, без следствия и суда. Во время войны лагерные чекисты фабриковали дела о подготовке вооружённых мятежей, чтобы оправдать своё пребывание в безопасности. Одной из жертв такого «заговора» стал бывший герой-полярник, которого под пытками и угрозой голода заставили оговорить себя и десятки других невиновных людей. Новые сроки давались и за «агитацию» — любое недовольство условиями труда или питанием.
Регенерация сроков, как отращивание змеиных колец, – это форма жизни Архипелага. Столько времени и простирается над головами осуждённых эта чёрная угроза: получить новый срок, не докончив первого.
Глава 14. Менять судьбу![ред.]
Заключённые называли побег «зелёным прокурором», видя в нём единственную реальную возможность обрести свободу. Порыв к бегству оказывался наиболее силён в первый год заключения. Многих удерживали невидимые цепи: общая покорность судьбе, страх перед государством, отсутствие документов и лагерный голод, лишавший сил. Пойманных ждала жестокая расправа: избиения, пытки и показательные унижения. Тем не менее отчаявшиеся люди решались на безумные поступки. Сергей Андреевич Чеботарёв успешно бежал из Карлага и годами жил под чужим именем, воплощая редкую победу над системой.
Глава 15. Шизо, буры, зуры[ред.]
Советская власть декларировала отказ от издевательских карцеров, однако на практике ГУЛАГ выработал изощрённые градации наказаний. Штрафные изоляторы (ШИЗО) отличались темнотой, сыростью и ледяным холодом, а питание ограничивалось минимальной пайкой. Бараки усиленного режима (БУР) и зоны усиленного режима (ЗУР) предназначались для самых «опасных» элементов, где смертность была колоссальной. Ирина Нагель была отправлена на штрафной лагпункт за отказ стать любовницей оперативника и свидетельствовала о полном отсутствии закона в женском штрафном бараке.
Глава 16. Социально-близкие[ред.]
После 1917 года новая власть объявила воров «социально-близкими» элементами, якобы стоящими ближе к пролетариату, чем интеллигенция. Психология уголовного мира — право сильного и беспощадность к слабым — оказалась созвучна методам тоталитарного государства. В лагерях теория «социальной близости» привела к тому, что уголовникам была отдана фактическая власть над «врагами народа»: блатные занимали административные должности, жестоко эксплуатируя политических заключённых при пособничестве охраны. Уголовники принципиально не работали, перекладывая свою норму на плечи истощённых интеллигентов и крестьян. Лишь в начале 1950-х годов государство осознало опасность заигрывания с уголовным миром и ввело систему тюрем строгого режима с одиночными камерами, нанёсшую удар по блатному укладу.
Глава 17. Малолетки[ред.]
В 1935 году Сталин ввёл указ, согласно которому двенадцатилетние дети подлежали суду «на всю катушку», включая применение смертной казни. Дети получали огромные сроки за мелкие кражи: за стрижку колосьев давали по восемь лет, за карман картофеля — столько же. Попадая во взрослую среду, подростки стремительно усваивали воровской закон, понимая, что единственным способом выжить становится хищничество.
На Архипелаге же малолетки увидели мир, каким представляется он глазам четвероногих: только сила есть правота! только хищник имеет право жить! ... И в несколько дней дети становятся тут зверьми!
Четырнадцатилетняя Зоя Лещёва из верующей семьи отказалась снять крест в детдоме, возглавила протест малолеток, закончившийся осквернением статуи Сталина, и была приговорена к высшей мере наказания, заменённой десятью годами лагерей.
Глава 18. Музы в ГУЛАГе[ред.]
Культурно-Воспитательная Часть (КВЧ) была создана как противопоставление дореволюционным тюрьмам, обещая «новые ростки жизни», но на деле превратилась в орган психологического давления и надзора. Кадровый состав КВЧ формировался из «социально близких» — уголовников и растратчиков, которые получали право поучать политических заключённых и одновременно выполняли функции осведомителей. Агитбригады из заключённых выступали перед штрафниками, исполняя песни о стройках, получая за это лишь лишнюю порцию каши и становясь невольными соучастниками эксплуатации товарищей по несчастью. Великие умы гибли на общих работах, не востребованные государством. Крепостные театры при управлениях лагерей объединяли профессиональных артистов-заключённых, которые жили в условиях двойного перевоплощения: на сцене изображали вольную жизнь, а за кулисами их ждал конвой. Солженицын признавал своё участие в лагерной самодеятельности как проявление духовной слабости, описывая унизительные концерты по приказу пьяных лейтенантов.
Глава 19. Зэки как нация (этнографический очерк Фан Фаныча)[ред.]
Автор предстал в образе этнографа, совершившего длительную «научную командировку» на Архипелаг, и выдвинул гипотезу о том, что многомиллионное население лагерей превратилось в особую нацию. Используя классическое определение нации, он доказал, что туземцы островов обладали общей территорией, специфическим экономическим укладом и единообразной культурой. Язык Архипелага стал важнейшим столпом национальной идентичности, а его основой выступила высокоорганизованная матерщина. Отношение к труду у зэков было сугубо оборонительным: работа воспринималась как средство физического уничтожения, поэтому главной добродетелью стало умение имитировать деятельность. Главной этической опорой нации стала заповедь «Не верь, не бойся, не проси». Язык и привычки нации зэков начали необъяснимым образом просачиваться в вольный мир, оказывая заметное влияние на культуру всего общества.
Глава 20. Псовая служба[ред.]
Автор исследовал психологию и быт тех, кто управлял лагерями, вводя для них точное определение — «лагерщики». Система отбора в органы МВД описывалась как многоступенчатый процесс негативной селекции: совестливые люди старались избегать этой службы, а в итоге в системе оставались наиболее чёрствые и бездушные элементы. Ключевой характеристикой лагерного начальства становилась спесь, порождённая безграничной властью на изолированной территории. Самодурство проявлялось в бессмысленных приказах, имевших целью лишь демонстрацию власти. Жадность и стяжательство пронизывали всю иерархию ГУЛАГа: офицеры систематически обворовывали заключённых, присваивая их пайки и плоды их труда. Сексуальное насилие и использование женщин-заключённых в качестве наложниц были обычным делом. Конвойная служба рассматривалась как узаконенное право на убийство: охранники имели право стрелять без предупреждения при малейшем подозрении на побег, получая за это премии и поощрения.
Глава 21. Прилагерный мир[ред.]
Вокруг каждого лагерного острова существовала особая передаточная зона, служившая посредником между «малой зоной» Архипелага и «Большой Зоной» всего Советского Союза.
Как кусок тухлого мяса зловонен не только по поверхности своей, но и окружён ещё молекулярным зловонным облаком, так и каждый остров Архипелага создаёт и поддерживает вокруг себя зловонную зону.
Такие города, как Магадан, Норильск или Караганда, выросли из лагерных центров. Блатное миропонимание захватило пустующий идеологический рынок, принеся с собой жестокость отношений и глубокую враждебность к любому добросовестному труду. Рядовые вольные работяги нередко помогали зэкам передавать письма и ввозить запрещённую водку, а взаимные услуги включали махинации с нарядами.
Глава 22. Мы строим[ред.]
Официальная позиция советского руководства заключалась в том, что использование труда «преступников» выгодно обществу. Однако за этой ширмой скрывался глубокий политический расчёт: лагеря служили инструментом массового устрашения. Труд заключённых использовался там, где свободный человек работать бы не стал: на лесоповалах в дикой тундре, на строительстве железных дорог за полярным кругом и на гигантских стройках каналов. Главной причиной экономической неэффективности была нерадивость заключённых: рабский труд порождал массовый брак и поломки инструмента. Огромные средства поглощал сам лагерный аппарат. Ошибки планирования приводили к выбрасыванию ресурсов на ветер: огромные проекты, вроде дороги Салехард–Игарка, после смерти Сталина оказались никому не нужными памятниками бесчеловечного режима. Труд заключённых оставил неизгладимый след в географии и истории СССР, став фундаментом советской индустриализации, однако ценой этого фундамента стали миллионы человеческих жизней, погребённых в безымянных могилах по всей стране.