Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3/Глава 11
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
Рассказчик (Александр Солженицын) разбирает особую категорию заключённых ГУЛАГа — ортодоксальных коммунистов, «набор 37-го года», отделяя тихих верующих от громких «благонамеренных».
Ортодоксы не понимают, за что сидят, и не могут считаться политзаключёнными. Они создают «легенду 37-го года», будто репрессии касались только их, хотя миллионы простых людей сажали задолго до этого.
Они не способны осмыслить случившееся: винят иностранные разведки, вредителей в НКВД, но не Сталина. Мать пишет дочери из тюрьмы, что виновата, лишь бы та вступила в комсомол.
Ещё бы не тяжко! да непереносимо человеческому сердцу: попав под родной топор – оправдывать его разумность. Но столько платит человек за то, что душу, вложенную Богом, вверяет человеческой догме.
В лагере ортодоксы заявляют начальству о партийности и устраиваются придурками, избегая общего труда. Они одобряют режим, осуждают побеги, презирают остальных по 58-й статье и охотно сотрудничают с оперуполномоченными. Их «непробиваемость» рассказчик показывает в споре с профессором-марксистом: на любой довод тот отвечает заученной формулой.
Глава завершается именами Кадара, Гомулки и Гусака — коммунистов, прошедших лагеря и ничего не усвоивших.
Подробный пересказ[ред.]
Деление на разделы условное; разделы А–Е в конце соответствуют авторской разбивке оригинала, их названия незначительно дополнены редакцией.
Являются ли правоверные коммунисты политзаключёнными: критерии и определения[ред.]
Рассказчик открывал главу полемически: голоса правоверных коммунистов требовали признать именно их — «непоколебимых», «кристальных» ортодоксов — настоящими политическими заключёнными. Советская печать действительно писала почти исключительно о них, словно никаких других узников не существовало.
Рассказчик предложил два критерия для определения политзаключённого. Первый — собственный: политзаключённый тот, кто знает, за что сидит, и твёрд в убеждениях. Ортодоксы же были тверды, но не понимали, за что именно арестованы, — а значит, под это определение не подпадали. Второй критерий принадлежал Анне Скрипниковой, прошедшей пять сроков:
«Политический заключённый это тот, у кого есть убеждения, отречением от которых он мог бы получить свободу. У кого таких убеждений нет – тот политическая шпана».
По этому критерию под определение политзаключённого подпадали гонимые за веру, все революционеры, священнослужители и инженеры, осуждённые за реальные убеждения. Ортодоксы же не подходили: от них никто не требовал отречься от коммунизма — их сажали вовсе не за него. Выходило, что они, несмотря на весь свой гонор, оказывались в одном ряду с беспомощными, ничего не понимающими жертвами.
Кто конкретно рассматривается в главе: искренние коммунисты-работяги и показные ортодоксы[ред.]
Рассказчик уточнял: глава посвящена не всем, кто сохранил коммунистическую веру вопреки аресту и лагерю. Среди таких людей встречались те, для кого вера оставалась сугубо личным делом: они не кричали сокамерникам, что те «посажены правильно», не спешили докладывать начальнику о своей партийности и не считали главным злом лагерей то, что в них оказались коммунисты. Такие люди, как правило, не занимали крупных постов и в лагере оставались простыми работягами.
Среди них был, например, Авенир Борисов, сельский учитель, вступивший в комсомол в тринадцать лет и арестованный в двадцать четыре по многим пунктам 58-й статьи.
Другим примером служил Борис Михайлович Виноградов, с которым рассказчику довелось сидеть вместе. В юности он работал машинистом, после рабфака и института стал инженером-путейцем, вёл сложные газодинамические расчёты на шарашке. В октябре 1941 года, обнаружив, что все партийные руководители бежали из Москвы, он сказал товарищам: «Все руководители бежали. Но мы — коммунисты, будем обороняться сами!» За эти слова его и убрали в тюрьму на восемь лет. В лагере он оставался тихим тружеником и открывал свою веру лишь в задушевной беседе — никогда ею не козырял.
Таких людей рассказчик в главе не разбирал. Предметом его анализа стали другие — те ортодоксы, кто выставлял идеологическую убеждённость напоказ: сначала следователю, потом сокамерникам, потом всем в лагере. По странному отбору это оказывались люди, занимавшие до ареста крупные посты: следователи, прокуроры, судьи, партийные теоретики, писатели. Им было больнее всего согласиться с уничтожением — и они яростнее всего выбивались из общего ноля.
Показательна была сцена на особом пункте БАМлага в начале 1938 года: прибыл «особый контингент» — люди в кожаных пальто, бостоновых костюмах и модельных ботинках. Их погнали рыть траншеи в жидкой глине. Когда один из них опрокинул тачку с цементом, бригадир-уголовник принялся его материть. Тот истерически вскричал: «Как вы смеете издеваться? Я бывший прокурор республики!» — и крупные слёзы катились по его лицу. Бригадир не смягчился. Рассказчик горько замечал: царского прокурора никто бы не пожалел, а советского — жалеют, хотя тот требовал для подсудимых «червонец да вышку».
Набор 37-го года: легенда, объяснения арестов, отношение к Сталину и соучастие в репрессиях[ред.]
Ортодоксов брали преимущественно в 1937–1938 годах, и они создали «легенду 37-го года», состоявшую из двух тезисов: во-первых, репрессии были только в 1937-м; во-вторых, сажали тогда исключительно их — преданных партийных кадров. Рассказчик напоминал, что потоки на Архипелаг лились два десятилетия до 1937 года и захватывали миллионы мужиков, рабочих, инженеров, верующих — но будущий «набор 37-го» находил всё это нормальным и не возражал. Один из видных деятелей той эпохи ещё в 1931 году призывал «сохранять во всей суровости и жестокости карательную политику в отношении классового врага», а в 1932-м требовал «не притуплять остриё карательной политики». Когда же остриё обратилось против него самого — он оказался в числе арестованных.
Ошеломлённые арестом, ортодоксы в камерах спрашивали друг у друга: «Чей переворот? Кто захватил власть?» — и долго вздыхали: «Был бы жив Ильич — никогда б этого не было!» Объяснения, которые они давали происходящему, поражали своей наивностью: одни считали, что это работа иностранных разведок; другие — что в НКВД засели вредители; третьи — что во всём виноваты местные энкаведисты. И во всех вариантах звучало: «Сталин ничего не знает! Вот узнает — освободит нас!» Сталин оставался для них незатменным солнцем.
Выход, который они нашли для себя на следствии, был поразителен:
Чем больше посадят – тем скорее вверху поймут ошибку! А поэтому – стараться как можно больше называть фамилий! Как можно больше давать фантастических показаний на невиновных! всю партию не арестуют!
Рассказчик полагал, что за этой «теорией» скрывался обычный испуг: ортодоксы не могли выстоять перед следователем и прикрывали свою слабость псевдореволюционной логикой. Они забыли, как сами совсем недавно помогали Сталину громить оппозиции. Члены ЦК подписывали санкции на арест друг друга, передавая по рядам бумагу с безличной формулировкой о «компрометирующем материале». Так Центральный Комитет фактически расстрелял сам себя. Никто из них не попытался бороться ни до ареста, ни после. Рассказчик перечислял десятки имён — от маршалов до членов первых советов, — которых настигло возмездие от руки того самого строя, которому они служили.
Особенно разительными были судьбы людей, чья вера оставалась непоколебимой даже перед лицом очевидного. Ольга Слиозберг, секретарь съезда стахановцев щетинно-щёточной промышленности, во время четырёхчасового обыска и собственного ареста продолжала приводить в порядок протоколы съезда — неготовность бумаг тревожила её больше, чем дети, которых она оставляла навсегда.
Елизавета Цветкова, сидевшая в казанской тюрьме, получила письмо от пятнадцатилетней дочери: та писала, что не вступит в комсомол, если мать невиновна, и будет ненавидеть советскую власть. Мать в сырой камере мучилась одним: как же дочери жить без комсомола? И написала: «Я виновата… Вступай в комсомол». Рассказчик горько замечал, что любой ортодокс и сейчас счёл бы этот поступок правильным — никто из них не понимал, что мать совратила душу собственного ребёнка.
Диалог с профессором-марксистом в вагоне: непробиваемость чугунных лбов[ред.]
Рассказчик описывал типичный спор с ортодоксом, который в его памяти слился в один обобщённый образ. Однажды в купе вагон-зака подсадили бывшего профессора Коммунистической академии.
На любое наблюдение о нищете деревень профессор отвечал: «Наследие царского режима». На упоминание о голоде колхозников: «А вы заглядывали во все чугунки?» На слова о пустых прилавках: «Неповоротливость на местах». На вопрос о высоких ценах: «Наши цены научно обоснованы». На замечание о росте преступности: «Наоборот, падает. Дайте статистику!» — в стране, где засекречено даже количество овечьих хвостов. Когда же рассказчик указывал, что сам профессор сидит по ошибке, тот невозмутимо отвечал: «Меня посадили ошибочно. Разберутся — выпустят». Законы при этом оставались для него «прекраснейшими в истории человечества», а отступления от них — лишь «печальными». Спорить с ним было всё равно что идти по пустыне. Рассказчик заключал: сложись судьба профессора иначе — его фамилию читали бы в газете с уважением, он ходил бы в наркомах.
Поведение благонамеренных во всех разрезах лагерной жизни[ред.]
Рассказчик последовательно разбирал поведение ортодоксов по всем основным направлениям лагерного существования.
А) Отношение к лагерному режиму и к борьбе за права: и не хотели, и не могли[ред.]
Поскольку лагерный режим был установлен советской властью, ортодоксы считали его нужным соблюдать не только с готовностью, но и со всей сознательностью. Женщины оправдывали стрижку под машинку: раз требует режим — значит, так надо. Этап на Колыму объясняли тем, что им «доверяют». О борьбе с режимом не могло быть и речи: бороться — против своих? Ортодоксы представляли особую группу: они не хотели бороться — и не смогли бы, даже если бы захотели. Вся их прежняя жизнь состояла из телефонных звонков и резолюций, а не из рукопашных схваток.
Б) Взаимоотношения с лагерным начальством: выпирают партийность, всегда устроены[ред.]
При каждом удобном случае ортодоксы заявляли начальству: «Я — коммунист». Это была заявка на тёплое место. Один из описанных рассказчиком персонажей — бывший начальник Военно-воздушной академии Александр Иванович Тодорский — обращался даже к начальнику снабжения: «Чем могу служить, гражданин начальник?» — и составлял для начальника санчасти конспект по «Краткому курсу».
Начальство слышало эти сигналы и устраивало ортодоксов на синекуры. Бывшие члены военсоветов держались бригадирами огородников, бывшие секретари горкомов — на других спокойных должностях. Один бывший комкор, которого узнал приехавший крупный чиновник МВД, согласился «особо питаться с кухни» и попросил лишь шеститомник Ленина — и так и жил: днём ел ворованный паёк, вечером читал Ленина. Рассказчик констатировал: ортодоксы составляли в лагере устойчивую привилегированную прослойку.
В) Отношение к труду: одобряют рабский труд — только не для себя[ред.]
В общем виде ортодоксы одобряли лагерный труд: он нужен для строительства коммунизма. Отказчиков считали правильным бить и сажать в карцер. Быть бригадиром и погонщиком они тоже считали вполне моральным. Одна бывший секретарь киевского комитета комсомола, став бригадиром лесоповальной бригады, обворовывала выработку своих же заключённых и не выпускала из леса тех, кто ей не угождал, — до отморожения.
Для себя, однако, ортодоксы делали исключение: их самих было бы «неправильно» использовать на общих работах — ведь им надо сохраниться для будущего руководства народом. Лагерная биография писателя Бориса Дьякова была красноречива: за пять лет срока он вышел за зону один раз — на полдня, поработал полчаса, и надзиратель сам предложил ему отдохнуть. Всё остальное время он числился медстатистиком, библиотекарем и каптёром личных вещей.
Это нехотение что-либо изменить в своём мозгу, эта простая неспособность критически обмысливать опыт жизни – их гордость! На их мировоззрении не должна отразиться тюрьма! не должен отразиться лагерь!
Г) Отношение к побегам: сами не бегут и чужие осуждают[ред.]
Сами ортодоксы в побег никогда не шли: это был бы акт борьбы с режимом, подрыв советской власти. Кроме того, у каждого из них в высших инстанциях странствовали просьбы о помиловании, а побег мог быть истолкован как недоверие к этим инстанциям. Свобода им была нужна только законная — с печатью и возвратом прежнего положения. Чужие же побеги они осуждали как подрыв хозяйственного строительства и, узнав о готовящемся побеге, считали своим долгом донести оперуполномоченному.
Д) Отношение к остальным заключённым по 58-й статье: отделяются и даже ненавидят[ред.]
С остальными заключёнными по 58-й статье ортодоксы себя не смешивали — это было бы «непартийно». Они открыто кричали сокамерникам: «Так вас и надо, мерзавцы! Все вы враги, и правильно вас посадили!» — добавляя неизменно, что лично их посадили неправильно. Евгения Гинзбург, чьи мемуары служили рассказчику важным источником, фиксировала эти сцены.
С откровенным презрением, с заповеданной классовой ненавистью озирались ортодоксы на всю Пятьдесят Восьмую, кроме себя. Дьяков: «Я в ужасе подумал, с кем мы здесь?»
Старая революционерка Екатерина Олицкая, ехавшая на Колыму в том же вагоне, что и Гинзбург, была поражена: когда на деньги нескольких человек купили зелёный лук и она по старой традиции разделила его на всех сорок человек в вагоне, коммунистки набора 37-го года немедленно её одёрнули: «Делить на тех, кто деньги давал! Мы не можем кормить нищих!» А после унизительного прогона голыми сквозь строй надзирателей те же женщины уже на следующих перегонах пели: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!»
Е) Отношение к стукачеству: все пути ведут к куму. Итог: Кадар, Гомулка, Гусак[ред.]
Все предыдущие черты неизбежно вели ортодоксов к сотрудничеству с оперуполномоченным. Это было и выгодно, и логично: советский человек не мог ответить «нет» на вопрос «Вы — советский человек?», а значит, должен был «сотрудничать». Годами оставаться на хороших придурочьих местах без защиты кума было невозможно. Рассказчик приводил примеры: один писатель-ортодокс пользовался тем, что оперуполномоченный отправлял его письма в обход лагерной цензуры, — но так и не объяснял, за что тот проявлял такую дружбу.
ЯНОШ КАДАР. ВЛАДИСЛАВ ГОМУЛКА. ГУСТАВ ГУСАК. Они прошли и несправедливый арест, и пыточное следствие, и по сколько-то лет отсидели. Весь мир видит, много ли они усвоили. Весь мир узнал им цену.