Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3/Глава 14
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
Рассказчик описывает побеги заключённых из лагерей ГУЛАГа — то, что зэки называют «зелёным прокурором». Порыв к свободе особенно силён в первый год заключения, потом слабеет. На пути беглеца множество преград: крепкая охрана, враждебное население, голод, необозримые пространства тайги и тундры, угроза нового срока. Пойманных жестоко избивают, травят собаками, убивают.
И всё же люди бегут. Приводятся десятки историй: старик пропиливает пол вагона железной лентой; латыш пешком добирается от Перми до Латвии; фронтовик на Колыме обезоруживает двух конвоиров. Поразительна история инженера из Одессы, бежавшего из Сибири через тайгу, товарняки, Среднюю Азию и Карпаты в Вену. Но там он неосторожно перешёл в советскую зону и был схвачен.
Вполне русская история о том, как сверхчеловеческие усилия нанизываются, нанизываются – и срываются одним широким распахом руки... Приговорённый к расстрелу, в камере берлинской советской тюрьмы он всё это рассказал...
Даже удавшийся побег не даёт настоящей свободы — жизнь беглеца под чужим именем остаётся затравленной и угрожаемой. История всех побегов с Архипелага — бесконечный перечень.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Зелёный прокурор: стремление к побегу, первый порыв и статистика[ред.]
Рассказчик размышлял о том, что у заключённого в лагере не оставалось почти никаких способов отстоять себя: бастовать — самоубийственно, голодать — бесполезно. Единственным выходом виделся побег — то, что сами зэки называли «зелёным прокурором».
Что ж остаётся арестанту? Вырваться! Пойти менять судьбу! (Ещё – «зелёным прокурором» называют зэки побег... Как и другие прокуроры, он много дел оставляет в прежнем положении... но иногда освобождает и вчистую.)
Особенно силён порыв к побегу был на первом году заключения, когда решался весь будущий облик арестанта. Позже этот порыв слабел: нити, связывавшие с внешним миром, истончались, и человек постепенно втягивался в лагерную упряжку. Побегов тем не менее было немало все годы существования лагерей. Только за март 1930 года из мест заключения РСФСР бежало 1 328 человек — и это оставалось почти неслышным в советском обществе.
Невидимые цепи: покорность, голод, угроза нового срока и блатные[ред.]
Крепчайшая из этих цепей – общая пониклость, совершенная отданность своему рабскому положению. И Пятьдесят Восьмая... способные проявлять доблести только в законном порядке, по приказу и с одобрения начальства.
Большинство заключённых — и политических, и бытовиков — не могли представить себе, как можно жить по чужому паспорту, скрываться от государства, НКВД и милиции. Рассказчик приводил показательный пример: в 1942 году эшелон с зэками попал под бомбёжку, конвой разбежался, а заключённые никуда не ушли и спокойно ждали возвращения охраны. Другой характерный случай — бухгалтер одного из отделений Карлага, которого послали за сорок километров с одним конвоиром, а на обратном пути вёз пьяного охранника на телеге и тщательно берёг его винтовку.
Второй цепью был лагерный голод: он толкал людей в тайгу, но одновременно лишал сил для дальнего рывка и не давал возможности собрать запас еды. Третьей цепью служила угроза нового срока: политическим за побег добавляли десять лет по 58-й статье. Воры получали лишь два года по статье о побеге, однако в лагере им было привычно и сытно, поэтому серьёзно бежали только бандиты с тяжёлыми сроками. Блатные же любили хвастаться несовершёнными побегами или приукрашивать реальные истории до неузнаваемости. Ещё одной помехой была безконвойность: те, кто пользовался правом ходить без конвоя, дорожили этой привилегией и не хотели её терять.
Враждебная среда: местное население, геологи и жестокие расправы над пойманными[ред.]
Враждебность окружного населения, подпитываемая властями, стала главной помехой побегам. Власти не скупились награждать поимщиков... привыкали, что поймать беглеца – это праздник, обогащение, это как добрая охота...
Тунгусам, коми и казахам платили мукой и чаем, а жителям поволжских деревень близ Буреполомского и Унженского лагерей — двумя пудами муки, восемью метрами мануфактуры и несколькими килограммами селёдки за каждого пойманного. Местные жители прозвали беглецов «селёдками», и в деревнях дети кричали: «Мама! Селёдка идёт!» — при появлении любого незнакомца. Советские геологи, которых можно было бы счесть союзниками, на деле оказывались предателями: встретив беглеца в тайге, они выводили его в населённый пункт и сдавали властям, опасаясь доносов друг на друга.
С пойманными беглецами расправлялись жестоко. Убитого могли несколько суток держать у лагерной столовой, чтобы устрашить остальных. Живого травили собаками у вахты, вешали на шею вывеску «Я бежал, но меня поймали собаки» и заставляли ходить по лагерю. Начальник лагеря на прииске Дебин Пётр Ломага в 1951 году приказал расправиться с тремя заключёнными, которые просто заблудились, собирая ягоды.
На них напустили собак, затем застрелили, разбили головы прикладами и в таком виде провезли на телеге мимо строя заключённых, объявив: «Вот так будет с каждым!»
Вооружённые побеги: разоружение охраны, фронтовики и групповой прорыв на поезде[ред.]
Некоторые беглецы шли на открытое столкновение с охраной. Весной 1947 года близ Эльгена на Колыме один заключённый — бывший фронтовой офицер — в одиночку напал на двух конвоиров, обезоружил и застрелил обоих.
Он объявил колонне, что она свободна, но никто за ним не пошёл — заключённые сели на месте и ждали нового конвоя. Офицер ушёл один, убил и ранил нескольких преследователей, а последним, тридцать вторым патроном застрелился. В 1951 году в Краслаге около десяти заключённых с большими сроками напали на четырёх конвоиров, разоружили их, переоделись в форму и повели товарищей к узкоколейке. Захватив паровоз, они помчались к станции Решёты на главной сибирской магистрали. Однако за семьдесят километров пути их успели обнаружить: путь заминировали, у Решёт встал батальон охраны. Все беглецы погибли в неравном бою.
Тихие побеги: Поваляева под руку с лётчиком, Янис Л-с пешком до Латвии и старик-анекдотчик на ходу поезда[ред.]
Куда более успешными оказывались тихие, незаметные побеги. Зинаида Яковлевна Поваляева получила срок за то, что оставалась учительницей при немецкой оккупации. Отбывая наказание на 8-й шахте Воркуты, она через кухонных рабочих связалась с мужем-лётчиком. В условленный день она вышла в баню в рабочую зону, сменила лагерное платье на вольное, распустила волосы. Муж ждал её там. Мимо оперативников на речном перевозе они прошли незамеченными — завитая девушка под руку с лётчиком не вызвала подозрений. Год Поваляева прожила по чужим документам, но не выдержала и поехала к матери, за которой следили. На следствии она сумела скрыть участие мужа, заявив, что бежала в угольном вагоне.
Янис Л-с в 1946 году пешком добрался из Пермского лагеря до Латвии. Забор он просто разбежался и толкнул. Потом долго питался ягодами в болотистом лесу, зарезал уведённую из деревни корову, из шкуры сшил себе обувь. В Ленинграде, не сказав ни слова по-русски, он добрался до Варшавского вокзала и сел на поезд. Смысл побегу придавало то, что в Латвии его безбоязненно укрыли бы свои.
Ещё один дерзкий побег совершил пожилой заключённый, осуждённый на пять лет за пересказ анекдота. Истощённый до предела, он в последний момент бросился в товарный вагон с боеприпасами, когда конвоир отвернулся, а железнодорожник ставил пломбу. В вагоне он железной лентой от ящиков распилил пол, сплёл из верёвочных петель подвесную систему и на ходу поезда спустился под вагон. Когда скорость снизилась, он соскользнул на шпалы и остался лежать, пока мимо не прошёл последний вагон. Потом смешался с эвакуированными на станции, взял документы умершего знакомого и несколько лет прожил под чужим именем. Провалился он лишь в 1952 году — через десять лет после побега.
История Чеботарёва: побег у Балхаша, затравленная жизнь, два слова по-китайски и атомный ГУЛАГ[ред.]
Сергей Андреевич Чеботарёв — бывший служащий КВЖД и член партии с 1917 года — был арестован вскоре после возвращения на родину в 1931 году. Его жена сошла с ума, сыновей раздали по детдомам с чужими именами. Чеботарёву дали сначала три года, потом переосудили на десять.
В мае 1936 года в Карлаге он утащил у случайно попавшего в штрафной изолятор вольного гражданина просроченное удостоверение и бежал с Моинтинского лагпункта в вольной одежде. Через казахскую степь, играя на религиозных чувствах встречных, он добрался до западного берега Балхаша. На оперпосту Карлага его задержали, но он назвал себя именем из документа и даже обезоружил бдительного офицера, сославшись на якобы общее знакомство и поездную историю, которую тот сам когда-то рассказывал в лагере. Беглеца отпустили. Пять суток он шёл без воды и в итоге добрался до станции.
Последующие годы были затравленными: Чеботарёв не решался надолго задерживаться на одном месте, избегал разыскивать семью. Жену он всё же нашёл в Новосибирске, но засада едва не захлопнулась — его спасли предчувствие и случайность. Они перебрались в Узбекистан и зарегистрировались под именем Чупина. В 1941 году его мобилизовали. На фронте он неосторожно произнёс несколько слов по-китайски в шутку — и политрук немедленно начал допрос. Трибунал приговорил его к расстрелу, впоследствии заменённому десятью годами и пятью годами поражения в правах. В лагере другой заключённый опознал его как самозванца — он работал с настоящим Чупиным на одном паровозе — но не донёс: «Не бось, к куму я не пойду, не сука!»
После отбытия срока Чеботарёва не освободили, а вместе с другими зэками, работавшими на секретных атомных стройках, отправили на Колыму как «особо опасный спецконтингент» — за то, что помогли создать атомную бомбу. Лишь после смерти Сталина старики смогли уехать на Кавказ. В 1959 году сын Виктор объявился сам, и семья воссоединилась. Старший сын Геннадий так и пропал без вести.
Побеги за границу: одесский инженер от Тайшета до Вены и история Аникина[ред.]
Из рассказанных случаев видно, что и побег удавшийся ещё совсем не даёт свободы, а жизнь постоянно угнетённую и угрожаемую. Кое-кем из беглецов это хорошо понималось – теми, кто в лагерях успел от отчизны отпасть...
Некоторые беглецы ставили целью уйти на Запад. Одесский инженер-механик, капитан армии, служивший в Вене, был арестован в 1948 году и получил 25 лет. Из лагпункта в трёхстах километрах от Тайшета он бежал летом: подрубил ель поперёк просеки и пополз под ветками к макушке, уйдя за зону. Месяц пробирался тайгой, ел сырую рыбу, кедровые орехи и ягоды. Добравшись до сибирской магистрали, он нашёл приют у железнодорожного обходчика, который не выдал его. Ночами прыгал на товарные поезда, днём прятался в лесу. Под Свердловском сбил охранника с платформы и ушёл. В Средней Азии несколько месяцев работал механиком в колхозе у туркмена-председателя. Затем через Красноводск и Баку добрался до Карпат, перешёл границу — и попал к бандеровцам, которые переправили его в австрийский сектор. В Вене он начал работать на американцев, но решил переслать деньги родителям и для обмена валюты перешёл в советскую зону — где и был схвачен. Приговорённый к расстрелу, в берлинской тюрьме он рассказал свою историю инженеру Аникину.
Аникин сам прошёл через немецкий плен, Бухенвальд, освобождение американцами, работу в ФРГ и похищение советской разведкой. Он дважды безуспешно бежал в Экибастузе и в итоге был убит на штрафном известковом заводе.
Групповые побеги и итог: энергия зэков не утеряна[ред.]
Групповых побегов тоже было немало. В 1943 году из Усть-Сысольска произошло массовое восстание: бежавшие ушли по тундре, но их выследили с самолётов и расстреляли с воздуха. В 1956 году, по слухам, целый небольшой лагерь бежал под Мончегорском. История всех побегов с Архипелага была бы бесконечным перечнем — даже тот, кто писал бы книгу только о побегах, вынужден был бы опускать их сотнями. Постоянные попытки вырваться на свободу, пусть чаще всего обречённые, оставались верным свидетельством того, что энергия зэков не была утеряна до конца.