Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3/Глава 16
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
Солженицын рассматривает, как советская власть, опираясь на классовую теорию, объявила уголовников «социально-близкими» пролетариату, а политических заключённых — врагами. Литература десятилетиями воспевала блатных.
В лагерях ГУЛАГа блатным передаётся власть над остальными: они становятся нарядчиками, бригадирами, воспитателями, живут за счёт чужого труда, отбирают еду и вещи у политических заключённых. Автор развенчивает романтический образ блатных:
Урки – не Робины Гуды! Когда нужно воровать у доходяг – они воруют у доходяг. Когда нужно с замерзающего снять последние портянки – они не брезгуют и ими. Их великий лозунг – «умри ты сегодня, а я завтра!»
Государство не защищает граждан: закон о «необходимой обороне» наказывает тех, кто даёт отпор, амнистии выпускают бандитов на свободу, боязнь гласности мешает освещать преступления в прессе.
У блатного мира свои суровые законы с иерархией паханов и судами-«правилками». Лишь в 1950-х, когда воров стали сажать в одиночные камеры — «крытки», их мир начал разрушаться: паразит не может жить в одиночестве.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на разделы — условное.
Воспевание блатных в мировой и советской литературе[ред.]
Рассказчик обратил внимание на то, что воровской мир на протяжении веков находил своих певцов в мировой литературе. Блатных воспевали как пиратов, флибустьеров, благородных разбойников — от Робина Гуда до Бени Крика. Франсуа Вийон, Гюго, Бальзак, Пушкин — все так или иначе касались этой темы. Однако нигде уголовный мир не прославлялся столь широко и последовательно, как в советской литературе, где для этого имелись высокие теоретические основания.
Леонид Утёсов с эстрады пел приблатнённым языком, и публика восторженно подхватывала. Маяковский, Леонов, Сельвинский, Инбер — многие захлёбывались от «святого волнения», описывая блатных. Культ уголовников оказался заразительным в эпоху, когда литература страдала от нехватки положительного героя. Даже далёкий от официальной линии писатель изобразил блатного старшину образцом русского геройства. Лишь единицы, например один из прозаиков, сумели показать душевную мерзость блатного без восхищения.
Блатной певец на Калужской заставе[ред.]
Летним вечером 1946 года в лагере на Калужской заставе один уголовник лёг животом на подоконник третьего этажа и принялся громко петь блатные песни — об убийствах, кражах, налётах и «лёгкой жизни». Голос его был слышен на тротуаре Большой Калужской и в Нескучном саду. Никто из надзирателей и вахтёров не остановил его.
Рассказчик, сидевший в зоне, подумал: если бы он сам запел из того же окна о судьбе военнопленного или унижённого фронтовика, поднялась бы немедленная тревога, ему заткнули бы рот и намотали новый срок. Блатной же пел беспрепятственно — пропаганда воровских взглядов явно не противоречила строю советской жизни.
История уголовного мира: от царской России через революцию до беспризорников Гражданской войны[ред.]
В старой России существовал (а на Западе и существует) неверный взгляд на воров как на неисправимых, как на постоянных преступников... Оттого на этапах и в тюрьмах от них обороняли политических.
Царская администрация ломала вольности уголовников в арестантском мире и решительно вставала на сторону прочих каторжан. К 1917 году воры не хозяйничали ни в стране, ни в тюрьмах. После Февральской революции уголовники хлынули на свободу вместе с политическими или по льготным амнистиям. В годы Гражданской войны воровские страсти распустились вовсю. Власть нашла в уголовниках «врагов частной собственности» и объявила их силой революционной. Тогда же выросла многолюдная смена из сирот войны — беспризорники, которых пытались перевоспитывать в коммунах и колониях, не замечая, что те ещё не успели окончательно испортиться.
Психология блатного и его отношение к государству: почему урки не грабят власть[ред.]
Рассказчик задался вопросом: кто кого перевоспитал — чекисты урок или урки чекистов? Психология уголовника оказалась проще и доступнее для усвоения: жить для себя, признавать право сильного и не вступаться за тех, кого бьют. Блатные не грабили государственных дач и не останавливали чёрных автомобилей не из патриотизма, а потому что те были хорошо защищены.
Своими законами сталинская власть ясно сказала уркам: воруй не у меня! воруй у частных лиц! Ведь частная собственность – отрыжка прошлого. (А персональная собственность – надежда будущего…)
Урки поняли этот негласный договор и трусливо устремились туда, куда им потворствовали: раздевать одиноких прохожих, обчищать незащищённые квартиры. Над гражданами десятилетиями висела угроза: не ходи в темноте, не носи часов, не оставляй квартиру пустой.
Законы в пользу уголовников; государство отдаёт граждан во власть бандитов; амнистия 1953 года[ред.]
Советское законодательство открыто благоприятствовало уголовникам. За кражу у государства — десять лет, а с 1947 года и двадцать. За ограбление квартиры, если без убийства, — до одного года, иногда шесть месяцев. Милиция нередко не заводила дел, чтобы не портить отчётность. Прокуроры «снижали преступность», просто заминая дела.
Государство по Уголовному кодексу запрещает гражданам иметь огнестрельное либо холодное оружие – но и не берёт их защиты на себя! Государство отдаёт своих граждан во власть бандитов...
Статья об «пределе необходимой обороны» лишала граждан права защищаться. Красноармеец Александр Захаров, которого у клуба атаковал хулиган, защитился складным ножом и убил нападавшего — и получил десять лет как за чистое убийство.
«Ворошиловская» амнистия 27 марта 1953 года затопила страну волной убийц и бандитов, которых с трудом переловили после войны. Свидетелей на судах запугивали: осуждённые скоро вернутся и рассчитаются с теми, кто давал показания. В итоге граждане предпочитали не замечать преступлений, совершавшихся у них на глазах.
Советская боязнь гласности как помощь преступникам; дело Петра Кизилова; расплата за справедливость[ред.]
Советские газеты молчали о преступлениях: по официальной теории преступность порождается классами, классов нет — значит, и преступлений нет. На Западе портреты разыскиваемых убийц расклеивались повсюду, преступник чувствовал себя загнанной крысой. В СССР убийца мог спокойно уехать в другую область — никакого всесоюзного розыска не объявлялось. Нераскрытые преступления нередко вешали на первого попавшегося.
Пётр Кизилов был дважды без каких-либо улик приговорён к расстрелу за убийство, которого не совершал.
Так всякий, вступившийся за справедливость, – трижды, осьмижды раскается, что вступился. Так наказательная система оборачивается для блатных поощрительной, и они десятилетиями разрастались буйной плесенью...
Социально-близкие: теоретическое обоснование привилегий уголовников в ГУЛАГе[ред.]
Привилегированное положение уголовников в лагерях опиралось на официальную теорию. Учебники по советской исправительно-трудовой политике и лагерные инструкции утверждали следующее:
Профессиональные преступники никак не могут быть приравнены к элементам капиталистическим... вторые устойчиво враждебны диктатуре пролетариата, первые – лишь (!) политически неустойчивы.
Люмпен не собственник, а значит, сойдётся с пролетариатом — так рассуждала теория. Поэтому уголовников-рецидивистов официально именовали «социально-близкими» и предписывали оказывать им доверие. Инструкции требовали воспитывать в уголовниках «презрительно-враждебное отношение к кулакам и контрреволюционерам» и использовать авторитет паханов в интересах лагерной администрации. Завязавший вор Г. Минаев впоследствии написал, что при каждом удобном случае ворам давали понять: они для Родины всё-таки не потерянные, хоть и блудные сыновья, а вот «фашистам» места на земле нет.
Безотчётная власть блатных в лагере за счёт Пятьдесят Восьмой; Береговая на Волгоканале; зверства честных воров[ред.]
На практике теория оборачивалась тем, что матёрым уголовникам передавалась безотчётная власть над остальными заключёнными. Паханы жили в отдельных кабинках с временными жёнами, имели лакеев из работяг. Уркачи рангом поменьше становились нарядчиками и комендантами, гнали людей на работу дубинами. Кубики выработки приписывались уголовникам за счёт политических заключённых — «Пятьдесят Восьмой». Воры выламывали у эстонцев золотые зубы, топили литовцев в уборной за отказ отдать посылку, грабили осуждённых на смерть и шутя убивали однокамерников, чтобы затеять новое следствие и пересидеть зиму в тепле.
Показательна история Береговой — многократно судимой блатнячки, попавшей в Дмитлаг в 1933 году.
Поначалу ей записывали чужие кубики как собственную выработку. Затем она донесла на свою подругу-нарядчицу Полякову, которая проворачивала те же махинации, и сама заняла её место.
Береговая последовательно стала бригадиром, нарядчицей, воспитательницей женского барака и наконец начальником строительного отряда, распоряжаясь даже инженерами. Её портрет красовался на красных досках Дмитлага. Так лёгким путём — через один донос — блатная прошла весь путь наверх, получив власть бить и топтать.
Слово в защиту блатных: их мировоззрение, татуировки, наркотики, карточная игра и отношение к труду и войне[ред.]
Рассказчик, тем не менее, нашёл слова и в защиту блатных. Это племя пришло на землю жить — и жило, не признавая ничьей власти. Они были последовательными материалистами и последовательными пиратами, не уважавшими диктатуру пролетариата ни минуты. Свои тела они отдавали под татуировку: орлы, солнце, женщины, портреты вождей — и всё это стоило ровно столько же, сколько крестик на шее. Для укрупнения чувств они употребляли анашу, завёрнутую в самокрутку, и пели о ней с благодарностью.
Всё встреченное на жизненном пути они брали как своё — если это не было слишком опасно. Отобранное носили, пока не надоест, а потом проигрывали в карты. Карточная игра ночами напролёт была для них высшим наслаждением: играли на глаз, под себя, и проигравшись, объявляли шмон в бараке. Трудиться блатные не любили и не считали нужным — зачем, если кормятся и одеваются без труда? Попав на сельхозкомандировку, они собирали все грабли и вилы в кучу и поджигали их. Воевать за Родину тоже не спешили: ехали в воинских эшелонах, воровали что-нибудь, арестовывались и родным этапом возвращались в тыловую тюрьму. Лишь когда армия переваливала в Европу и запахло трофеями, надевали обмундирование и ехали грабить вослед.
Честь блатных; рассказ Томаса Сговио; фальшь Погодина; иерархия паханов; крытки сломали хребет блатного мира[ред.]
Единственным принципом, которого блатные держались твёрдо, был отказ укреплять тюрьму: врывать столбы, натягивать колючку, ремонтировать вахту. Тюрьма создана против их свободы — и работать на неё было бесчестьем. Томас Сговио стал свидетелем того, как один уголовник заплатил за этот принцип жизнью.
Уголовника сняли с лёгкой работы водовоза и велели идти на общие работы. Он отказался, его посадили в изолятор, а на разводе поволокли к вахте. Блатной плюнул в лицо начальнику лагерного пункта и осыпал охрану бранью. Его раздели на морозе до кальсон, привязали к саням и протащили через ворота — он замёрз. Сговио, которого тот же уголовник незадолго до этого чуть не зарезал, признался: «Он для меня герой — за то, что ругал начальство».
Советский драматург Николай Погодин, получивший командировку на Беломорканал, не понял в блатных ничего и изобразил их мелкими карманными ворами, охотно перековывающимися под влиянием коммунистических идей. Рассказчик счёл эту пьесу пасквилем: настоящие уголовники были умнее, чем их рисовал драматург, и на дешёвую «перековку» не покупались.
Блатной мир жил по собственным законам: паханы не избирались, а входили в камеру уже с негласной короной. Воровские суды — «правилки» — выносили беспощадные приговоры, исполнявшиеся неотклонимо, даже если осуждённый находился в другой зоне. Всё «фраерское» — то есть общечеловеческое — было для блатных предметом насмешки и ненависти.
Нет, не «перевоспитание» стало ломать хребет блатному миру... а когда в 50-х годах... Сталин велел совать блатных в изоляторы, в одиночные отсидочные камеры и даже строить для них новые тюрьмы...
В этих «крытках» воры быстро никли и гибли: паразит не может жить в одиночестве, ему необходимо обвиваться вокруг кого-то чужого.