Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3/Глава 19
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
Вымышленный этнограф Фан Фаныч, побывавший в длительной командировке на Архипелаге ГУЛАГ, доказывает, что заключённые — зэки — представляют собой отдельную нацию.
Опираясь на сталинское определение нации, он показывает, что зэки удовлетворяют всем его критериям: у них общая территория — острова Архипелага, единый экономический уклад, общий язык и единая психология.
Фан Фаныч описывает внешний вид зэков — стриженые головы, телогрейки, суровые лица — и их грубую энергичную речь, пронизанную матерщиной. Зэки презирают казённую работу и «тянут резину». Они покорны начальству лишь внешне. Шкала ценностей перевёрнута: выше всего — пайка, махорка и сон.
Главные черты зэка — жизненный напор, скрытность, фатализм, настроенность на худшее. Зэки выработали свод заповедей, среди которых выделяется главная.
Наконец, существует сводная заповедь: не верь, не бойся, не проси! В этой заповеди с большой ясностью, даже скульптурностью, отливается общий национальный характер зэка.
Несмотря на суровость, зэки ценят юмор и хранят тайную жажду справедливости. Фан Фаныч считает, что открыл новую нацию объёмом во много миллионов.
Подробный пересказ[ред.]
Деление на три части основано на авторских графических разделителях. Подразделы внутри частей и все названия — редакторские.
Зэки как нация: введение и обоснование гипотезы[ред.]
Зэки как класс, биологический тип и нация — применение сталинского определения[ред.]
Автор очерка, представившийся исследователем по прозвищу Фан Фаныч, объявил о намерении совершить важное научное открытие, не вступая в противоречие с «Передовым Учением». Совершив длительную научную командировку на Архипелаг ГУЛАГ, он собрал обширный материал о туземном племени заключённых.
В результате нам ничего не стоит сейчас доказать, что зэки Архипелага составляют класс общества. Ведь эта многочисленная (многомиллионная) группа людей имеет единое... отношение к производству...
Однако доказать, что зэки составляют лишь класс, исследователю казалось недостаточно честолюбивым. Он намекнул на возможность доказать, что эти люди представляют собой особый биологический тип — нечто вроде недостающего звена эволюции. Островная среда Архипелага настолько резко отличалась от обычной человеческой и так жестоко требовала немедленного приспособления или смерти, что мяла и жевала характер человека куда решительнее, чем любая чужая национальная или социальная среда. Это можно было сравнить разве что с переходом в животный мир. Тем не менее эту гипотезу автор отложил до следующей работы, поставив себе более скромную задачу: доказать, что зэки составляют особую отдельную нацию.
Территория, экономика и культура зэков как признаки нации; матерщина как ядро языка[ред.]
Автор обратился к широко известному определению нации, данному Сталиным: общая территория, общий язык, общность экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры. Зэки, по мнению исследователя, удовлетворяли всем этим требованиям с избытком. Они занимали определённую общую территорию — острова Архипелага, где другие народы не жили. Их экономический уклад был однообразен до поразительности и исчерпывающе описывался на двух машинописных страницах. Переброшенные с острова на остров зэки ничему не удивлялись и сразу безошибочно действовали на новом месте. Они ели пищу, которой никто больше на земле не ел, носили одежду, которой никто больше не носил, и жили по единому распорядку дня. В области культуры особое место занимала матерщина — та форма выражения эмоций, которая была важнее всего остального языка, позволяя зэкам общаться в более энергичной и короткой форме.
Проблема деторождения и происхождение слова зэк[ред.]
На возражение о том, что зэки не пополняются обычным деторождением, автор отвечал: народ этот пополнялся техническим способом — посадкой, а своих детей по странной прихоти отдавал соседним народам. Что касается происхождения самого слова «зэк», то до 1934 года официальный термин был «лишённые свободы», сокращавшийся как «л/с». С 1934 года термин сменили на «заключённые», сокращение стало «з/к» (зэ-ка́). Казённое слово не могло склоняться ни по падежам, ни по числам. Живое ухо туземцев не мирилось с этим, и на разных островах слово переиначивали по-своему: «Захар Кузьмич», «заполярные комсомольцы», «зак», «зык», «зэк». Варлам Шаламов настаивал, что на Колыме в разговоре держалось произношение «зэ-ка».
Климат Архипелага, внешний облик и речевая манера зэков[ред.]
Суровый климат, внешний вид и характерное выражение лица туземцев[ред.]
Климат Архипелага исследователь охарактеризовал как вечно полярный — двенадцать месяцев зима, остальное лето. Зэки были одеты даже летом в телогрейки, головы у мужчин острижены наголо — всё это придавало им единство внешнего вида: осуровленность и безличность. Лица их были всегда настороженными, неприветливыми, без всякого доброжелательства, легко переходящими в решительность и даже жестокость. В действии и борьбе плечи зэков были развёрнуты, груди готовы принять сопротивление, но стоило зэку остаться в бездействии — шея переставала выдерживать тяжесть головы, плечи и спина выражали необратимую сутулость. Самым естественным положением для рук было — соединиться в кистях за спиной при ходьбе или повиснуть при сидении. Перед вольным человеком зэк старался не смотреть в глаза, а в землю, а его обритый череп неприятно поражал антропологически — шишками, впадинами и асимметричностью явно дегенеративного типа.
Речевая манера: энергичность, онемляющие выражения и самосознание зэков как этнографического объекта[ред.]
В разговоре с начальством зэк был короткословен, говорил монотонно-тупо или с подобострастием. Но в общении между собой туземцы пользовались особой речевой манерой — как бы толкающей звуками, злонасмешливой, требовательной и никогда не сердечной. Речь зэка была освобождена от всяких избыточных выражений — «простите», «пожалуйста», «если вы не возражаете» — и прямо шла к цели. Зэк говорил, будто лепил собеседнику в морду, стараясь озадачить его с первой же фразы. Помимо ругательств, у зэков имелся набор готовых выражений, онемляющих всякое разумное постороннее вмешательство. Особенно неотразимо такие выражения звучали из уст туземок. Примером находчивости служила история зэка по фамилии Глик, инженера-радиста, переведённого в закрытый научно-исследовательский институт.
Когда авторитетная комиссия с крупными звёздами на погонах объявила Глику, что хочет его «использовать», он не дал договорить «по специальности», резко дёрнулся и сделал вид, что готов буквально принять указанную позу. Комиссия онемела, переговоры не состоялись, и Глик был тут же отправлен обратно. Сами зэки отлично сознавали, что вызывают интерес со стороны этнографии, и бахвалились этим. Среди них ходила легенда о профессоре-этнографе, который всю жизнь изучал породу зэков и пришёл к выводу, что арестант — ленив, обжорлив и хитёр. Но когда посадили и самого профессора, он понял свою ошибку: на самом деле арестант — «звонкий, тонкий и прозрачный».
Жизненный уклад, психология и язык народа зэков[ред.]
Отношение к труду: принцип тянуть резину и параллели с крепостными пословицами[ред.]
Отношение зэков к казённой работе строилось на твёрдом убеждении: работа призвана высосать из них всю жизнь, а потому главное спасение — работая, не отдавать себя работе. Отказываться открыто было нельзя — сгноят в карцерах. Выходить на работу было неизбежно, но там надо было не вкалывать, а «ковыряться», «кантоваться», «филонить». Главным спасительным достижением зэков было «тянуть резину»: выслушать приказ, утвердительно кивнуть — и не выполнить. Зэк рассчитывал, что начальник в третий раз скорее всего не подойдёт, а до завтра ещё дожить надо. Опасался он потратить лишнюю калорию там, где её, может быть, удастся не потратить. Исследователь с удивлением обнаружил, что многие зэковские жизненные правила совпадали со старыми русскими крепостными пословицами: «дела не делай, от дела не бегай», «господской работы не переделаешь», «ретивая лошадка недолго живёт». Это наводило на тревожную мысль о том, что екатерининский крепостной мужик и сталинский зэк, несмотря на полное несходство социального положения, как будто пожимали друг другу руки через все революции и реформы.
Отношение к начальству, перевёрнутая шкала ценностей; пайка, махорка, баланда и виртуозный сон[ред.]
По видимости зэк был очень послушен начальству и очень боялся его. На самом деле он совершенно презирал своих опекунов — и лагерных, и производственных — но прикровенно, чтобы не пострадать. Зэки внутренне считали, что превосходят начальство и по грамотности, и по владению специальностями. Важным национальным отличием зэков было то, что они не тянулись за похвалой и почётными грамотами, если те не были связаны с дополнительной едой.
Вообще, у зэков вся шкала ценностей – перепрокинутая... То, что дорого нам с вами... ценности идейные, жертвенность и желание безкорыстно трудиться для будущего – у зэков... ни в грош ими не ставится.
Выше всего у зэков ценилась пайка — кусок чёрного хлеба с подмесями. На втором месте шла махорка, служившая всеобщей валютой. На третьем — баланда, островной суп без жиров и мяса. Следующей ценностью был сон. Зэки умели засыпать, присев у пустых носилок, на разводе, расставив ноги, и даже идя под конвоем в строю — хотя некоторые при этом падали и просыпались. Обоснование у них было простое: во сне быстрей идёт срок, и «ночь для сна, а день для отдыха».
Жизненный напор, темниловка, скрытность и заповеди зэков; сыны ГУЛАГа[ред.]
Одной из главных национальных черт зэков был жизненный напор — и буквальный, физический, в толкучке за едой и теплом, и в более общем смысле — борьба за выгодное жизненное положение. В этом пробитии дороги за счёт других туземцы не знали сдерживающих этических начал: «совесть? в личном деле осталась». Напор сопровождался изворотливостью — «темниловкой». Примером служил зэк, занявший должность начальника промышленных мастерских: он держал на столе глиняные конусы якобы для определения температуры в печах, хотя те ни на что не годились, и оптический прибор без единой линзы — и все удивлялись. Важнейшим условием успеха была скрытность. Зэк скрывал намерения и поступки от работодателей, надзирателей, бригадира и «стукачей». Открыться означало потерять. Из скрытности вытекала круговая недоверчивость: «Закон-тайга» — так формулировал зэк высший императив человеческих отношений. Тот, кто наиболее полно совместил в себе жизненный напор, безжалостность, изворотливость и скрытность, называл себя «сыном ГУЛАГа» — это было как бы звание почётного гражданина, приобретавшееся долгими годами островной жизни. Сыны ГУЛАГа являлись главными носителями заповедей зэков: «не стучи», «не шакаль», «не суй носа в чужой котелок» и главная сводная заповедь — «не верь, не бойся, не проси».
Психологическая устойчивость, настроенность на худшее, фатализм и жизнелюбие[ред.]
Первое, что бросалось в глаза в сыне ГУЛАГа, — душевная уравновешенность и психологическая устойчивость. У зэков существовал примечательный миф о «воротах Архипелага»: на лицевой стороне для входящего — надпись «Не падай духом!», на обратной для выходящего — «Не слишком радуйся!». Зэк всегда был настроен на худшее, постоянно ждал ударов судьбы, а всякое временное полегчание воспринимал как недосмотр. Как бы мрачно ни складывались обстоятельства, зэки успокаивали друг друга: «бывает хуже!» Тарас Шевченко, побывавший в ссылке в доисторическую эпоху, точно выразил это состояние в письме к Репниной: «У меня теперь почти нет ни грусти, ни радости. Зато есть моральное спокойствие до рыбьего хладнокровия».
Устойчивое равнодушное состояние является для зэка необходимой защитой, чтобы пережить долгие годы угрюмой островной жизни. Если в первый год на Архипелаге он не достигает этого... состояния, то обычно он и умирает.
У зэка были притуплены все чувства, огрублены нервы. Самым распространённым мировоззрением был фатализм: сын ГУЛАГа считал, что самый спокойный путь — полагаться на судьбу. Будущее — «кот в мешке», и не надо слишком настойчиво чего-то добиваться или слишком упорно от чего-то отказываться. Но при всём этом зэки воспринимали своё устойчивое равнодушное состояние как победу жизнелюбия. Чехов в рассказе «В ссылке» вложил в уста перевозчика Семёна Толкового слова, которые исследователь не раз слышал от зэков Архипелага: «Я… довёл себя до такой точки, что могу голый на земле спать и траву жрать. И дай Бог всякому такой жизни».
Легковерие и вера в Амнистию; жажда справедливости; рассказы о прошлом и юмор зэков[ред.]
Чем суровее было неверие зэков в повседневной жизни, тем лихорадочнее настигали их припадки безоглядной легковерности. Почти постоянной и почти всеобщей религией на Архипелаге была вера в Амнистию.
Есть почти постоянная и почти всеобщая религия на Архипелаге: это вера в так называемую Амнистию... Это – нечто сходное со Вторым Пришествием у христианских народов, это наступление такого ослепительного сияния...
Вера в Амнистию расслабляла туземцев и приводила их в несвойственное состояние мечтательности. Ещё одной национальной слабостью была тайная жажда справедливости. В фольклоре зэки создавали легенды даже не о справедливости, а о неоправданном великодушии. Так, десятилетиями держался на Архипелаге миф о том, что Фанни Каплан не была расстреляна и пожизненно сидела в разных тюрьмах — находились даже свидетели, якобы встречавшие её на этапах.
Зэки охотно рассказывали о прошлом — о том, как жили до Архипелага и как сюда попали. Рассказы «как попал» вызывали живейшее сочувствие аудитории, потому что в девяти случаях из десяти зэк не чувствовал за собой никакого преступления. Прошлое было незыблемым — его никто не мог отнять, и в воспоминаниях самолюбие зэка брало назад те высоты, с которых его свергла жизнь. Зэки ценили и любили юмор — это больше всего свидетельствовало о здоровой основе их психики. На вопрос, сколько он уже пробыл на Архипелаге, зэк отвечал не «пять лет», а «да пять январей просидел». На вопрос «трудно?» — зубоскалил: «Трудно только первые десять лет». Об Архипелаге судили так: «Кто не был — тот побудет, кто был — тот не забудет».
Язык зэков: блатной жаргон, проникновение в русский язык и дореволюционные корни; заключение Фан Фаныча[ред.]
Язык зэков без особого изучения был так же непонятен постороннему, как иностранный. Исследователь выделял в нём несколько пластов. Первый — язык племени «блатных», или «урков», — совершенно отдельная ветвь филологического древа со своей лексикой: «ксива» — документ, «луковица» — часы, «прохоря» — сапоги. Другие элементы блатного языка усваивались языком зэков и образно его обогащали: «свистеть», «темнить», «кантоваться», «филонить», «шмон», «фитиль», «шестёрка» и многие другие. Венцом этих заимствований был окрик «на цырлах!» — означавший одновременно и на цыпочках, и стремительно, и с душевным усердием. Автор очерка с удивлением и радостью обнаружил, что, вернувшись к преподаванию, услышал от первокурсников те самые выражения, к которым привыкло его ухо на Архипелаге: «с ходу», «по новой», «раскурочить», «заначить», «фраер» и многие другие. Это означало большую энергию языка зэков, необъяснимо просачивавшегося в страну и прежде всего в язык молодёжи. Исследователь также обнаружил у Даля немало аналогов специфически островных выражений, что свидетельствовало о глубоких дореволюционных корнях зэковского жаргона. В заключение Фан Фаныч сообщил, что зэки поначалу чуждались его расспросов, полагая, что они ведутся для «кума». Убедившись в обратном и угощаемые махоркой, они стали относиться к исследователю добродушно и даже звали его в одних местах Укроп Помидорович, в других — Фан Фаныч. Автор полагал, что исследование удалось: в середине XX века была открыта совершенно новая, никому не известная нация этническим объёмом во много миллионов человек.