Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3/Глава 7
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
Рассказчик описывает быт заключённых ГУЛАГа: изнурительный труд, голод, холод и борьбу за выживание.
Самый распространённый вид работы — лесоповал, в годы войны его называют «сухим расстрелом». Нормы многократно превышают дореволюционные. Кормят зэков баландой, всё ценное разворовывается. Питание делится на «котлы»: не выполняющие норму обречены на гибель. Одевают в лохмотья, обувают в куски автопокрышек.
Голод превращает людей в «доходяг». Массовая смертность — норма лагеря: за полгода из 50 тысяч в Печорлаге остаётся 10 тысяч.
Но одно досрочное освобождение никакая голубая фуражка не может отнять у арестанта. Освобождение это – смерть. И это есть самая основная, неуклонная и никем не нормируемая продукция Архипелага.
Иван Денисович рассказывает о хитростях лагерного выживания: напарничестве, лагерных жёнах, указницах, осуждённых за кражу катушки ниток.
В лагере из песка приходится вить верёвки, иначе не выжить.
Подробный пересказ[ред.]
Деление текста на разделы соответствует авторскому (графические разделители), но названия разделов — условные.
Виды лагерных работ; лесоповал как главный труд Архипелага; сравнение с дореволюционными каторжными нормами[ред.]
Рассказчик и автор этого исследования описывал повседневную жизнь заключённых Архипелага ГУЛАГ — людей, которых он называл «туземцами». По его словам, жизнь эта состояла из работы, голода, холода и хитрости.
А состоит жизнь туземцев из работы, работы, работы; из голода, холода и хитрости. Работа эта... та самая, которая из земли воздвигает социализм, а нас загоняет в землю.
Видов лагерных работ было бесчисленное множество: катать тачку, таскать носилки, разгружать кирпичи голыми руками, ломать камень в карьерах, добывать золотоносную породу, рубить уголь под землёй, молоть медную руду, пропитывать шпалы креозотом, рыть тоннели, вынимать торф из болота по пояс в грязи. Но главным и старейшим трудом Архипелага был лесоповал. Он принимал всех — даже безруких инвалидов посылали утаптывать снег.
Работа на лесоповале была изнурительной до предела. Заключённый сначала утаптывал снег по грудь вокруг ствола, валил дерево, обрубал ветки, тащил их в кучи и жёг — а они дымили, не горя. Затем распиливал лесину и укладывал в штабель. Норма составляла пять кубометров на человека в день. В годы войны три недели такого труда при военном пайке заключённые называли «сухим расстрелом».
Этот лес, эту красу земли, воспетую в стихах и в прозе, ты возненавидишь! Ты с дрожью отвращения будешь входить под сосновые и берёзовые своды! Ты ещё потом десятилетиями... будешь видеть те еловые и осиновые кряжи...
Рассказчик сравнивал условия труда в советских лагерях с дореволюционной каторгой. На Акатуйской каторге 1890-х годов, которую описывал каторжанин и писатель того времени, рабочий день зимой составлял всего шесть часов, а нормы были легко выполнимы. Каторжники Достоевского в «Мёртвом доме» и вовсе, по словам рассказчика, бездельничали: работали в охотку, носили белые куртки, после работы гуляли по двору. Декабристам в Нерчинске полагалось добыть три пуда руды в день — сорок восемь килограммов. Шаламову же на Колыме — восемьсот пудов. Рабочий день в советских лагерях нередко достигал тринадцати часов чистого времени, не считая ходьбы до места работы. Если бригада не выполняла норму, конвой менялся вовремя, а работяги оставались в лесу до полуночи при прожекторах, чтобы лишь перед утром вернуться в лагерь.
Лагерное питание и котловая система; сравнение пайков с дореволюционными и фронтовыми нормами[ред.]
Кормили заключённых баландой из нечищеной мелкой картошки, чёрной капусты, свекольной ботвы и всякого мусора. Всё стоящее — жиры, мясные субпродукты, рыба, горох, крупы — разворовывалось для начальства, придурков и блатных. Бывший заключённый Иван Добряк вспоминал, что ел дельфинье, моржовое и тюленье мясо, а иван-чай и лишайник считал лучшими блюдами.
Накормить по нормам ГУЛАГа человека, тринадцать или даже десять часов работающего на морозе, – нельзя... Тут-то и запускается в кипящий котёл сатанинская мешалка Френкеля: накормить одних работяг за счёт других.
Пайки делились по котлам в зависимости от выполнения нормы: карцерный — триста граммов хлеба и миска баланды, штрафной — четыреста граммов и две миски, производственный — пятьсот-шестьсот граммов и три миски, ударный — до девятисот граммов и дополнительная каша. Старые лагерники говорили: «лучше кашки не доложь, да на работу не тревожь» — ударники сгорали быстрее отказчиков. На дореволюционной каторге в Акатуе в нерабочий день давали килограмм хлеба и сто тридцать три грамма мяса, а на Сахалине рудничные арестанты получали в день полтора килограмма хлеба, четыреста граммов мяса и двести пятьдесят граммов крупы. Рассказчик с горечью замечал, что по всей стране колхозники завидовали даже арестантской пайке.
Одежда и жильё заключённых; нестабильность лагерного быта; неотдельность от бригады[ред.]
Одежда заключённых представляла собой бушлаты разных цветов с рукавами от других бушлатов, сплошь покрытые заплатами. На ногах носили лапти без онуч, куски автопокрышки, привязанные проволокой к босой ноге, или самодельные «бурки» из старых телогреек с подошвой из войлока и резины. Начальник лагерного пункта отвечал на жалобы о холоде с издёвкой: его гусь всю зиму ходит босой и не жалуется.
Жильём служили землянки, палатки, обсыпанные землёй, или бараки с голыми нарами в два-три этажа. Освещение нередко обеспечивалось лучинами или фитилями в рыбьем жиру. Одеяла носили на шею, чтобы не украли, лапти прятали под голову. Посреди барака стояла бензиновая бочка-печка, в которой не горели сырые дрова. Бараки кишели клопами и вшами — вшей вываривали в обеденных котелках. Хлеб из хлеборезки несли под охраной здоровых бригадников с дубинами, иначе вырывали из рук.
Лагерный быт отличался постоянной нестабильностью: внезапные этапы, тасовки контингентов, переброски, ночные обыски с раздеванием, инвентаризации. Выходных дней не было годами. Ко всему этому добавлялась мучительная неотдельность — заключённый существовал не как личность, а как член бригады, обязанный круглые сутки действовать не по своей воле, а по нуждам коллектива. Новые лагеря начинались зимой в промёрзшем лесу: люди жили под открытым небом с чугунными печками, ели мороженый хлеб, разрубленный топором, и заедали жжение во рту снегом.
Голод и снижение человека до животного; доходяги и виды умирания; инженер-теоретик доходяжества[ред.]
Рассказчик подробно описывал, как голод управлял каждым заключённым, не давая думать ни о чём, кроме еды.
Голод правит каждым голодающим человеком... Голод, заставляющий самого безкорыстного человека с завистью смотреть на чужую миску, со страданием оценивать, сколько тянет пайка соседа. Голод, который затмевает мозг...
Главным отбросом Архипелага становились доходяги — люди, доведённые голодом и трудом до крайнего истощения. Они дежурили у кухонного крыльца, дрались за рыбью голову и овощные очистки. Умирали по-разному: от цынги — с выпадающими зубами и гниющими дёснами; от пеллагры — с темнеющим лицом и нескончаемым поносом, от которого человек терял силы, глох, глупел и переставал узнавать близких. Старый колымчанин Томас Сговио утверждал, что доходягами становились преимущественно интеллигенты — крестьянин спасался трудом или погибал от него, но не превращался в доходягу.
Инженер-геолог Н. К. Говорко рассказал об инженере-химике по имени Лев Николаевич Е. — доходяге, разработавшем целую теорию выживания на отбросах. Инженер Е. сидел в лощинке над ямой с торфяной водой, варил в закопчённом котелке бурду из рыбьих костей, хрящей, картофельных очисток и корок хлеба, тщательно пережёвывая каждый кусок.
Он был одет в несколько слоёв грязной одежды — это создавало мягкие воздушные подушки, защищавшие от ударов. Когда его били, он падал, подтягивал колени к животу и кричал как поросёнок с первого же удара, чтобы быстро доставить бьющему чувство победы. Инженер Е. считал избранный образ жизни вполне разумным и надеялся пережить срок, не запятнав совести.
Об этой книге и опыте Шаламова; лагерная санчасть как звено угнетения, а не спасения[ред.]
Рассказчик признавался, что пишет эту книгу из чувства долга, не надеясь увидеть её напечатанной. В разгаре работы над ней его постигло потрясение: власть уничтожила его роман и другие рукописи. Он сравнивал свой лагерный опыт с опытом писателя Варлама Шаламова, чьи шестьдесят лагерных рассказов стали ему известны.
В целом оба писателя оценивали лагерную жизнь одинаково, однако расходились в одном важном пункте — в отношении к лагерной санчасти. Шаламов делал для неё исключение, считая врача единственным, кто мог помочь заключённому. Рассказчик возражал: санчасть с 1932 года была передана в ведение ГУЛАГа и превратилась в звено угнетения. Именно санчасть подписывала постановления на посадку в карцер, составляла акты о смерти от «разрыва сердца» при несчастных случаях на производстве по вине прораба, отказывалась лечить членовредителей и мостырщиков. Комиссовки превращались в комедию: врачи под давлением начальства поставляли колонны тяжёлого труда. Лагерные больнички были ужасающими: в одном стационаре в каждой койке лежало по два поносника, на полу между койками тоже, без белья и медикаментов, а санитары объедали больных. Рассказчик не обвинял врачей лично, признавая их страх, но настаивал: не надо создавать легенду о спасительной санчасти.
Смерть как единственное гарантированное освобождение; обращение с телами умерших и уничтожение следов[ред.]
Единственным освобождением, которого никто не мог отнять, оставалась смерть. С осени 1938 по февраль 1939 на одном из лагпунктов из 550 человек умерло 385. Печорлаг за полгода потерял сорок тысяч человек без единого этапа. Тела умерших проверял конвоир штыком или молотком — не притворяется ли зэк. К большому пальцу правой ноги привязывали бирку с номером дела. Хоронили голыми, без гроба, в братских ямах. В Кенгире над могилами ставили столбики с инвентарными номерами, но начальник лагеря велел бульдозерами сровнять и столбики, и холмики. Лагерные дела сжигали в кочегарках, когда негде было их хранить.
Лагерная дружба и лагерная жена; судьбы указниц и других заключённых в рассказе Ивана Денисовича[ред.]
Собирательный образ простого заключённого-крестьянина Иван Денисович рассказывал о том, как зэк выживал из последних сил. В лагере существовала дружба-напарничество: двое делили добыток из одного котелка, открывались друг другу душой. Но те же напарники чаще всего и предавали. Лагерная жена — зэчка — давала иное утешение: она стирала, варила, клала под подушку чистую сорочку, и это еле тёплое супружество с горчинкой было особенно дорого старым и слабым.
Среди заключённых было много женщин, осуждённых по Указу за мелкие хищения на производстве. Работница багажных вагонов Настя Гуркина воровала только из иностранных чемоданов, рассудив, что иностранец не станет писать жалобы, а лишь плюнет и уедет домой.
Пожилой бухгалтер госпиталя военного времени Шитарев корил её за бесчестье, но сам получил срок за приписки дней лечения офицерам, чтобы те могли съездить домой перед фронтом. Были и совсем несчастные случаи: одна женщина получила пятёрку за то, что после смерти мужа в середине месяца не сдала его хлебные карточки и кормила ими двух детей до конца месяца — соседи донесли из зависти.
И вообще, говорят теперь нам те, кто сами не страдали... зачем это всё вспоминать? Зачем бередить старые раны? ... Если мы вспомним старое и прямо взглянем ему в лицо, тогда и наше новое теперешнее насилие откроется.