Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3/Глава 6
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
Подмосковье, лагерь Новый Иерусалим, август 1945 года. Рассказчика привозят сюда с этапом заключённых по 58-й статье.
В лагере их встречают криками «Фашистов привезли!» — так блатные называют политических. Условия оказываются суровыми: голые нары без матрасов, несолёная крапивная баланда, долгие проверки и нехватка сна. На стене столовой висит лозунг: «Кто не работает – тот не ест!»
Рассказчик, гордясь офицерским прошлым, добивается назначения мастером карьера. Но командовать зэками не удаётся: блатные отказываются работать и избивают второго мастера, а бригадир насмехается. Начальница завода, убеждённая коммунистка, требует удвоить выработку и разжалует его в глинокопы.
Сталинская амнистия освобождает уголовников и дезертиров, но не касается политических — их некем заменить на тяжёлых работах.
Рассказчик с другом копают глину под мелким осенним дождём, голодают и быстро слабеют. Вечерами они лежат в бараке промокшие и измученные:
Мы лежим во всём мокром на всём голом... Раскрытые глаза – к чёрному потолку, к чёрному небу. Господи, Господи! Под снарядами... я просил Тебя сохранить мне жизнь. А теперь прошу Тебя – пошли мне смерть…
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Прибытие фашистов: этап из Красной Пресни и первые впечатления о Новоиерусалимском лагере[ред.]
– Фашистов привезли! Фашистов привезли! – возбуждённо кричали, бегая по лагерю, молодые зэки – парни и девки, когда два наших грузовика, каждый гружённый тридцатью фашистами, въехали в черту небольшого квадрата...
Так встретили новый этап заключённых в лагере Новый Иерусалим под Москвой. Слово «фашисты» было кличкой для осуждённых по 58-й статье — её придумали блатные, и начальство охотно подхватило. Перед прибытием в лагерь заключённые пережили короткий, но незабываемый переезд с Красной Пресни: их везли в кузовах грузовиков по летнему Подмосковью, и весь мир — трамваи, толпа, запах скошенного сена на Волоколамском шоссе — казался ослепительно ярким после тюремных стен. В тот день, 14 августа, повсюду висели флаги: было объявлено о капитуляции Японии. Рассказчик и его товарищи ехали, как им казалось, на весёлую дачу.
Зона Нового Иерусалима поначалу понравилась прибывшим: вместо глухого забора — лишь колючая проволока, сквозь которую виднелась холмистая звенигородская земля. Однако один из старых зэков, остановившись рядом, окинул новичков презрительным взглядом и бросил: «Со-са-ловка!.. Загнётесь!» — и сплюнул под ноги. Сердца упали.
Первая ночь в лагере: вагонки, голый быт и страх перед общими работами[ред.]
Первая ночь в лагере!.. Вы уже несётесь, несётесь по скользкому гладкому вниз, вниз, – и где-то есть ещё спасительный выступ, за который надо уцепиться, но вы не знаете, где он. В вас ожило всё, что было худшего...
Спальные места в бараках представляли собой голые деревянные щиты — вагонки, по четыре человека на двух этажах. Матрасов, белья и подушек не выдавали. Спать приходилось в одежде и обуви, иначе всё украдут. Утром нельзя было оставить ничего в бараке: вещи следовало сдавать в каптёрку и забирать оттуда вечером, выстояв очередь. Часть новоприбывших уже в первый час устроилась на тёплые места: один стал инженером-строителем, другой открыл парикмахерскую, третий попал в плановый отдел. Остальные с тревогой думали о том, что их ждут общие работы.
Первый день: крапивная баланда, проверка и лозунг Кто не работает — тот не ест[ред.]
На рассвете первой смены заключённых поднимали в четверть пятого. В столовой давали пятьсот пятьдесят граммов хлеба и миску чёрных щей из крапивы — без соли, без жира, без мяса. На стене висел лозунг красными буквами:
«Кто не работает – тот не ест!»
И дрожь ударяет в грудь. О, мудрецы... Как вы были довольны, изыскав этот великий евангельский и коммунистический лозунг... Только не вижу я в лагере, чтоб ели работающие.
После работы заключённых выстраивали на проверку, которую вёл неграмотный надзиратель с фанерной дощечкой. Он раз за разом пересчитывал строй, сбивался, уходил проверять помещения — и так тянулось час, а то и полтора. Ночью три смены мешали друг другу спать: одни уходили, другие возвращались, и лагерь засыпал лишь к полуночи, чтобы в четверть пятого снова зазвонил колокол.
Назначение мастером карьера по военной косточке; расправа блатных над Акимовым[ред.]
В первый день новичков вызывали в контору на назначение. Рассказчик явился к директору завода в офицерской гимнастёрке с застёгнутым воротником. Директор сразу определил в нём военного и спросил об опыте командования.
Рассказчик солгал, что командовал артиллерийским дивизионом, и был назначен сменным мастером глиняного карьера. Вместе с ним мастером карьера стал Николай Акимов.
В армии командовать может дурак и ничтожество... Но на Архипелаге для зэка, назначенного командовать другими зэками, совсем не так. Вся золотопогонная иерархия отнюдь не высится за твоей спиной... она предаст тебя...
Оба новоиспечённых мастера вышли из конторы радостными, не понимая, в какой хомут влезли. Вскоре на карьер пригнали штрафную бригаду блатных из ШИЗО. Те легли на солнышке и отказались работать, послав рассказчика к известной матери. Он растерялся и отошёл ни с чем. Акимов попытался командовать жёстче — блатные погнались за ним, свалили в распадке карьера и ломом отбили почки. Его увезли в тюремную больницу прямо с завода.
Провал командования: Баринов как настоящий хозяин смены, Матронина разжалует рассказчика[ред.]
Карьером фактически управлял бригадир утренней смены Баринов — молодой нагловатый москвич-бытовик.
Он знал рабочих, добивался для них пайков и сам решал, сколько вагонеток выкатить за смену. Рассказчик пытался держаться с ним строго, но вся бригада видела, что он — лишняя фигура. Баринов постоянно разыгрывал его перед рабочими, звал в разные концы карьера с нарочитыми вопросами и доказывал, что любое предложение мастера невыполнимо. День ото дня рассказчик всё больше прятался за кучами грунта, сидел там в оцепенении и смотрел на далёкую деревеньку за проволокой.
Начальница цеха мокрого прессования Ольга Петровна Матронина требовала удвоить число вагонеток за смену, не считаясь ни с силами людей, ни с состоянием оборудования.
Она ругала рассказчика при Баринове и при рабочих, не понимая, что даже ефрейтора нельзя отчитывать при рядовых. Когда рассказчик попросил перевести его счетоводом, Матронина возмутилась: «Счетоводом я любую девчёнку посажу, а нам нужны командиры производства!» — и отправила его обратно на карьер. Вскоре должность мастера была упразднена, и Матронина велела Баринову поставить рассказчика с ломом, чтобы тот нагружал шесть вагонеток за смену. В своём офицерском одеянии, которым так гордился, рассказчик пошёл копать глину.
Вербовочная автобиография для оперуполномоченного; ночное творчество Ингала[ред.]
Молодой лейтенант из лагерной администрации вызвал рассказчика в уютную комнату и попросил написать автобиографию. После всех унижений это предложение показалось необыкновенно приятным: рассказчик писал о своих орденах и командовании батареей, и к нему словно возвращалось собственное «я». Лейтенант остался доволен и попросил зайти через пять дней.
Лишь позже рассказчик понял: это был первый шаг к вербовке осведомителя. Оперуполномоченный присматривался к троим молодым людям, которые постоянно о чём-то спорили, а один из них — Жора Ингал — ночами что-то писал на нарах и прятал написанное.
По ночам Ингал сидел на верхнем щите вагонки в телогрейке и писал новеллу о Кампесино — испанском республиканце, который после поражения в войне с Франко приехал в СССР и был здесь посажен в тюрьму. Через пять дней рассказчик пришёл к оперуполномоченному, но тот уже не появлялся: вскоре весь этап расформировали, а в Новый Иерусалим привезли немцев.
Великая сталинская амнистия 1945 года: помилование дезертиров вместо пленных, дело супругов Зубовых[ред.]
Приезд «фашистов» открывал дорогу на волю бытовикам, которые ждали освобождения с 7 июля 1945 года — дня объявления великой сталинской амнистии. Политических заключённых она почти не касалась: по 58-й статье освобождались лишь осуждённые на срок до трёх лет, а таких было ничтожно мало. Зато на свободу вышли все, кто воровал, насиловал, хулиганил, растлевал, торговал наркотиками, брал взятки и мошенничал. Растратчикам и спекулянтам срок сокращали вдвое.
Ничто не было так растравно бывшим фронтовикам и пленникам, как поголовное всепрощение дезертиров военного времени! Все, кто, струсив, бежал из частей, бросил фронт... объявлялись теперь равноправными... гражданами.
Те же, кто не дрогнул и попал в плен, не могли рассчитывать ни на какое прощение. Показательна история художника Матюшина, получившего за плен всего три года — редчайший случай.
Почти пять месяцев чиновники отказывали ему в освобождении, наконец отпустили — и, по слухам, вскоре снова арестовали и добавили срок до десяти лет. Ещё более горькой оказалась судьба супругов Зубовых: они приютили у себя дезертира, который впоследствии на них донёс. Оба получили по десять лет по 58-й статье — суд усмотрел антисоветский умысел в том, что дезертир не был им родственником. Дезертир вышел на свободу по амнистии, не отсидев и трёх лет, и забыл об этом эпизоде. Зубовы же отбыли по десять лет в лагерях, затем по четыре года в ссылке без всякого приговора. Когда ссылку наконец упразднили, судимость с них снята не была, и они не могли вернуться домой. В 1958 году Главная Военная Прокуратура отказала им в пересмотре дела. Лишь в 1962 году, через двадцать лет после событий, им сообщили, что с 7 июля 1945 года они считаются освобождёнными со снятием судимости.
Освобождение бытовиков из Нового Иерусалима; лозунг об удвоении производительности[ред.]
С прибытием «фашистского» этапа в Новом Иерусалиме начались ежедневные освобождения. Вчерашние оборванные и сквернословящие женщины преображались, надевали платья в горошину и скромно уходили на станцию. Блатные покидали лагерь с шумом и плясками. На внутренних арках и стенах лагерей появились новые лозунги: «На широчайшую амнистию — ответим родной партии и правительству удвоением производительности труда!» Амнистированные уходили, а удваивать производительность предстояло политическим заключённым.
Работа в цеху: королева конвейера и перекатка вагонеток в сушильную камеру[ред.]
На короткое время рассказчика перевели из карьера в цех мокрого прессования. Там он увидел, как работала молодая девушка-заключённая на должности «верхней расставлялки».
Стоя на постаменте, она без остановки наклонялась, подхватывала тяжёлые мокрые кирпичи у ног, поднимала их до уровня пояса или плеч и расставляла на пяти полках вагонетки — по двенадцать штук на каждой. Так продолжалось все восемь часов смены без единого перерыва. За этот труд ей полагалась самая высокая пайка в лагере: триста лишних граммов хлеба и три порции жидкой манной каши на ужин. Рассказчик же вместе с одноруким алтайцем откатывал гружёные вагонетки в сушильные камеры — длинные узкие коридоры с прогнившими досками пола. Там он оступался, проваливался и наглатывался угарного запаха, пока возился с перекосившимися полками. Вскоре его снова погнали на карьер: не хватало глинокопов.
Трёхдневный дождь на карьере, морская глина, угасание Гаммерова и молитва о смерти[ред.]
На карьер прислали и Бориса Гаммерова, и они стали работать вместе.
Норма составляла шесть кубометров глины на человека за смену. В сухую погоду вдвоём они едва успевали пять. Потом зарядил мелкий осенний дождь — и шёл трое суток, не переставая. Телогреек в лагере не выдавали, и оба барахтались в рыжей глине в насквозь промокших фронтовых шинелях. Сапоги раскисали в жидкой глине. Лопаты перестали работать — глина намертво прилипала к металлу. Тогда они отбросили лопаты и стали набрасывать глину в вагонетки руками. Матронина приходила на карьер и требовала не снимать бригаду, пока норма не будет выполнена. Норма не выполнялась.
В один из дней двое заключённых у кучи угля ели серо-чёрные куски, объяснив, что это морская глина: без пользы и без вреда, зато килограмм в день к пайке — и кажется, что наелся. Хлебный паёк к тому времени срезали до четырёхсот пятидесяти граммов, а баланда по-прежнему оставалась крапивной и несолёной. Гаммеров кашлял всё сильнее — в лёгком у него так и остался осколок немецкого снаряда. Он худел и желтел, черты лица заострялись.
В первый день дождя они ещё шутили, вспоминая барона Тузенбаха из чеховской пьесы, мечтавшего работать на кирпичном заводе. На второй день Гаммеров держал их на уровне философии Владимира Соловьёва, рассказывая о его учении радоваться смерти. На третий день говорить стало слишком тяжело, и Гаммеров предложил молчать и сочинять стихи в уме. Когда электричество погасло по всей зоне, заключённых под усиленным конвоем и лаем псов отвели в жилой барак. В темноте они хлебали двойную порцию крапивной баланды на ощупь и ложились во всём мокром на голые нары.
Красноватый враждебный свет из окон завода... Обняв колени, худенький кашляющий Гаммеров повторяет:
Я тридцать лет вынашивал
Любовь к родному краю
И снисхожденья вашего
Не жду…
И не желаю.
Силы таяли быстрее, чем в тюрьме. В голове начинало звенеть. Рассказчик лежал во тьме барака, глядя в чёрный потолок, и молился — уже не о сохранении жизни, как под снарядами и бомбами, а о смерти.