Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3/Глава 20
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
Рассказчик (Александр Солженицын) исследует тех, кто управляет лагерями ГУЛАГа, — лагерщиков — и объясняет, почему среди них так мало порядочных людей.
Система проводит тройной моральный отбор. При зачислении в войска МВД люди с совестью стараются туда не попасть, во время обучения начальство отчисляет добрых, а затем многие, осознав суть службы, уходят сами:
Быть постоянно орудием насилия, постоянным участником зла! – ведь это не каждому даётся и не сразу. Ведь топчешь чужие судьбы, а внутри что-то натягивается, лопается – и дальше уже так жить нельзя!
Оставшиеся обладают общими чертами: спесь от безграничной власти, тупость, самодурство, похоть. Самая универсальная черта — жадность: лагерщики воруют из пайков заключённых, используют бесплатный труд, присваивают лагерное имущество. Жестокость не знает узды. «Хорошие» лагерщики крайне редки: кто пытался смягчить режим, того быстро убирали.
Лагерный надзор — «унтеры» ГУЛАГа — обладает теми же качествами в уменьшенном виде, но без размаха. Конвойная охрана (Вохра) имеет право стрелять без предупреждения: всякий стрелявший прав, всякий убитый виноват. Даже самоохрана из заключённых жестока к своим товарищам.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на части и разделы — условное.
Лагерщики: офицеры и начальники лагерей[ред.]
Кто такие лагерщики: введение, терминология и генералы ГУЛАГа[ред.]
Глава получила название «Псовая служба» не ради оскорбления, а следуя лагерной традиции: служба охранников была неотделима от собак, существовал особый устав по работе с ними, и офицерские комиссии специально вырабатывали у животных «хорошую злобность». Содержание одного щенка обходилось государству в одиннадцать тысяч дохрущёвских рублей — овчарок кормили лучше, чем заключённых. Для обозначения тех, кто управлял лагерями, автор предложил слово «лагерщики» — по аналогии с «тюремщиком», в отличие от «лагерника».
Рассудить, так сами они этот жребий выбрали: служба их – та же, что у охранных собак... И если содержание одного щенка в год обходится народу в 11 тысяч... то содержание каждого офицера – не паче ли?
О генералах ГУЛАГа — царях Архипелага — почти ничего не было известно заключённым. Авраам Павлович Завенягин, которого газеты прославляли как «легендарного строителя Норильска», по мнению автора, был скорее легендарным вертухаём, пользовавшимся расположением Берии.
Об Антонове, начальнике Енисейского лагеря, сохранилось свидетельство инженера: тот прилетал по воздуху на разгрузку лихтеров в глубине тундры, стоял на горке, пока заключённые тащили паровозы на снег, а личный повар подавал ему на раскладном столике свежие помидоры и огурцы.
Моральный отбор в МВД: как жестокость становится нормой[ред.]
Система морального отбора в МВД действовала в три этапа. Первый — при зачислении: любой человек с хоть каким-то духовным воспитанием инстинктивно отбивался от службы в этом ведомстве.
Всякий человек, у кого хоть отблеск был духовного воспитания, у кого есть хоть какая-то совестливая оглядка... будет инстинктивно, всеми мерами отбиваться, чтобы только не попасть в этот мрачный легион.
Второй отбор происходил во время обучения и первой службы: начальство отчисляло тех, кто проявлял доброту вместо жёсткости. Третий — многолетний: те, кто ужасался от постоянного участия в насилии, всё равно со временем вырывались — уходили на меньшую зарплату, снимали погоны. Оставались либо те, кто втянулся и привык, либо те, кому и втягиваться не требовалось — они такими родились. Благодаря этому отбору процент бессердечных и жестоких среди лагерщиков был значительно выше, чем в любой произвольной группе населения. Возвышенный призыв Дзержинского — «кто из вас очерствел... уходите из этого учреждения!» — на деле оборачивался обратным: уходили именно те, кто не мог очерстветь, а оставались те, кто уже был чёрств. Лозунг «орабочения и окоммунизирования» лагерного состава, успешно проведённый в жизнь с 1920-х годов, так и не породил обещанного человеколюбия: от рабочих и коммунистов-лагерщиков пострадало куда больше людей, чем от фашистов, — и не пленных, а собственных соотечественников.
Общие черты лагерщиков: спесь, тупость, самодурство и ощущение вотчины[ред.]
Пройдя строгий отрицательный отбор — нравственный и умственный, — лагерщики обнаруживали разительное сходство характеров.
Спесь. Он живёт на отдельном острове, слабо связан с далёкой внешней властью, и на этом острове он – безусловно первый: ему униженно подчинены все зэки... У него здесь – самая большая звезда на погонах.
Власть лагерного начальника не знала ни границ, ни ошибок: любой жалобщик всегда оказывался неправ. Перед ним вставали, вытягивались, подбегали по первому зову. Начальник БАМлага выходил к воротам в белоснежном летнем костюме смотреть на колонну грязных рабочих, а начальники Унжлага объезжали верхом картофельное поле, где женщины в чёрных одеждах увязали в грязи, — сами элегантные всадники в начищенных сапогах.
Из самодовольства всегда обязательно следует тупость. Заживо обожествлённый всё знает доконечно, ему не надо читать, учиться, и никто не может сообщить ему ничего, достойного размышления.
Кудлатый, начальник одной из устьвымских командировок, решил, что выполнение государственных норм на сто процентов — ещё не настоящие сто процентов, и сажал на штрафной паёк всех, кто не выполнял его собственного задания. В его кабинете стояли стопы ленинских томов; он поучал заключённых, называя их паразитами, а себя считал пролетарием — хозяином поместья.
Самодурство лагерщиков не уступало худшим крепостникам XVIII–XIX веков. Майор Волков в Химках в День международной солидарности трудящихся приказал зэкам «веселиться немедленно», угрожая карцером за унылый вид, а для развлечения инженеров прислал блатных девок петь похабные частушки. Тому же Волкову принадлежал приказ остричь наголо женщину за красивые волосы.
Всем лагерным начальникам было свойственно ощущение вотчины: они воспринимали лагерь не как часть государственной системы, а как безраздельно отданное им владение. Один начальник кенгирского лагпункта хвастался, что у него профессор работает в бане, другой парировал: а у него академик носит параши.
Стяжательство лагерщиков: хищение из пайков, воровство с производства и использование прислуги[ред.]
Жадность и стяжательство были самой универсальной чертой лагерщиков.
Жадность, стяжательство. Это черта среди лагерщиков – самая универсальная... обогатиться за счёт безплатного труда зэков и за счёт государственного имущества старается каждый, будь он главный...
Ни высокая зарплата с двойными и тройными надбавками за полярность и отдалённость, ни законное премирование, ни исключительно выгодный расчёт стажа — всё это не насыщало лагерщиков. Офицер МВД, окончив училище в двадцать два года, мог выйти на полную пенсию уже в тридцать два и уехать жить в Сочи. Но и этого было мало. Ещё с Соловков начальники присваивали себе заключённых в качестве кухарок, прачек, конюхов и дровоколов. В Княж-Погосте одна из заключённых обслуживала корову начальника и получала за это стакан молока в день — по нравам ГУЛАГа это считалось щедростью. Из пайков заключённых тянули все, кто только мог: начальник лагеря, начальник режима, дежурные надзиратели. На Колыме вахтёры таскали на вахту сладкий чай — хоть ложечку сахара, но за счёт умирающего. В 1943 году на Усть-Нере начальник лагеря, руководитель политотдела и другие высокие чины вместе с жёнами сами вскрывали ящики с американскими подарками, предназначенными советскому народу, отбирали лучшее и дрались за него. Лагерные мастерские шили начальникам костюмы, изготавливали мебель, лили дробь для браконьерской охоты в заповеднике. Свиньи начальников кормились с лагерной кухни. Немецкие военнопленные в ростовском лагере были вынуждены ночами воровать стройматериалы для домов начальников — тех самых, кто за кражу котелка картошки отправлял их под трибунал на десять лет.
Похоть, злость, жестокость и садизм лагерщиков[ред.]
Неограниченная власть в руках ограниченных людей неизбежно порождала жестокость. Начальник одного лагпункта требовал к себе каждую новоприбывшую молодую женщину. Другой начальник самолично сдёргивал с женщин одеяла во время ночных облав, якобы разыскивая спрятанных мужчин, — при красавице-жене он одновременно содержал трёх любовниц из заключённых. Один из начальников, застрелив из ревности одну из них, застрелился сам. Майор, ходивший больным в тот день, когда не посадил нескольких человек в штрафной изолятор, любил по вечерам выстраивать зэков и объявлять им, что возврата на волю не будет никогда. Начальник другого лагпункта велел выставить рамы в бараке при двадцатипятиградусном морозе и плескать внутрь воду вёдрами — за то, что блатари стали сопротивляться. Садизм принимал изощрённые формы: начальник спецотдела, зная, что весь этап идёт на общие работы, спрашивал, есть ли инженеры, предлагал им поднять руки — а затем вместо карандашей приносили ломы. В бане одной из колоний ответственные работники заставляли мыть себя исключительно заключённых по пятьдесят восьмой статье.
Перечень палачей, трофейные оргии Мамулова и примеры хороших лагерщиков[ред.]
Автор перечислил имена колымских лагерщиков-палачей конца 1930-х годов и упомянул знаменитого истязателя из Норильска. Особо был описан Мамулов — начальник ховринского лагеря, чей брат возглавлял секретариат Берии.
После освобождения части Германии Мамулов гнал эшелоны с запломбированными вагонами на станцию Ховрино: люстры, музейная мебель, бальные платья, цилиндры и кухонная утварь — всё это разгружалось руками заключённых и развозилось по квартирам. На загородной даче при лагере он устраивал оргии с настоящим цыганским хором, куда допускались двое зэков-артистов под угрозой уничтожения. Среди немногих исключений автор назвал подполковника Цуканова — начальника марфинской Спецтюрьмы, который изгибал инструкции в пользу заключённых и был убран после ужесточения режима.
Гулаговские унтеры: надзиратели лагерей[ред.]
Общие черты надзирателей: произвол, грубость и редкие исключения[ред.]
Лагерный надзор — гулаговские унтеры — обладал теми же качествами, что и офицеры, только в уменьшенном виде. Год от года надзиратели грубели, не испытывая ни тени сожаления к мокнущим, мёрзнущим и умирающим арестантам. Втроём они смело избивали одного в штрафном изоляторе. Произвол растравлял их, и, начав бить безнаказанно, они уже не могли остановиться. Прав у надзирателей было меньше, чем у офицеров, и воровать им дозволялось скромнее: не мешком из каптёрки, а сумочкой малой. Один сержант запрещал выписывать жиры на кухню заключённых — только вольным. Надзиратели могли заставить зэка поколоть дрова или помыть полы, но не более того. Вотчины у них не было — лагерь оставался для них службой, а не поместьем. Тем не менее встретить среди надзирателей человека было можно — каждый заключённый встречал на своём пути не одного такого. Среди офицеров — почти невозможно. Это, по мнению автора, общий закон об обратной зависимости социального положения и человечности.
Надзиратели военного времени. Старшина Ткач из Экибастуза[ред.]
В годы войны состав надзора изменился: лучших молодых людей забирали на фронт, а взамен приходили пожилые запасники, мобилизованные прямо из дому. Среди них попадались добродушные, непредвзятые люди — разговаривали ласково, обыскивали кое-как, ничего не отнимали. После войны они демобилизовались, и таких больше не стало. Старшина Ткач, помощник начальника режима Экибастузского лагеря, был полной противоположностью.
Он не проходил мимо ни одного заключённого, не причинив ему зла: возвращал, заставлял работать, отнимал, наказывал. По вечерам неслышно подкрадывался к окнам запертых бараков, заглядывал через решётку и объявлял наказания — за то, что не спят, за то, что разговаривают. В 1952 году Ткач внезапно исчез: по лагерю прошёл слух, что он разоблачён как фашистский палач с оккупированной территории и получил двадцать пять лет. Как этот человек семь лет после войны пользовался доверием МВД — осталось без ответа.
Вохра: конвой и вооружённая охрана[ред.]
Конвойная служба: право убивать без предупреждения и произвол офицеров Вохры[ред.]
«Конвой открывает огонь без предупреждения!» В этом заклинании – весь особый статут конвоя, его власти над нами по ту сторону закона... Всякий стрелявший прав. Всякий убитый виноват, что хотел бежать...
Военизированная стрелковая охрана МВД — Вохра — несла службу конвоя, охраны зоны, оцепления и дивизиона. Конвойная служба приравнивалась к фронтовой: стрелявший всегда был прав, убитый всегда виноват. На лагпункте Ортау стрелок застрелил безконвойного, подошедшего к своей девушке в колонне, — суд его оправдал. Другой застрелил заключённого, назвавшего его дураком накануне освобождения, — и даже суда не было. Заключённый, пятившийся вдоль поваленного ствола и не заметивший воображаемой черты оцепления, был убит разрывной пулей — стрелок получил сто рублей премии. Произвол офицеров Вохры был ещё более безграничным. Командир Вохры одного из лагпунктов, обнаружив пропажу любимой собачки, застрелил на месте одного из пятерых заключённых, разделывавших её труп, — никаких административных последствий не последовало. В 1938 году на реке Вишере лесной пожар налетел на два лагпункта. Охрана не выпустила заключённых — все сгорели: так было спокойнее, чем рисковать побегом.
Состав Вохры и его смягчение в годы советско-германской войны[ред.]
Отбору стрелковой охраны придавалось большое значение: военкоматы имели тайные указания направлять в конвойные войска людей с повышенной долей нацменов, чья меньшая осведомлённость считалась государственной ценностью. Настоящая дрессировка этих войск началась лишь с конца 1940-х годов: стали брать девятнадцатилетних и сразу подвергать их густому идеологическому облучению. До того состав Вохры бывал пёстрым. В годы советско-германской войны лучших молодых стрелков передавали на фронт, а взамен приходили хилые запасники, не подготовленные к ГУЛАГу. Отец Нины Самшель был призван в армию в 1942 году в пожилом возрасте и направлен охранником в лагерь Архангельской области.
Он никогда не грубил заключённым, отпускал их по просьбам в магазин, и они у него не убегали. Дома он горько рассказывал о хороших людях в лагере и возмущался тем, что многие сидят невинно, — но во взводе говорить так было нельзя, за это судили. После войны он сразу демобилизовался. В 1947 году был сам посажен по пятьдесят восьмой статье и в 1950 году в присмертном состоянии освобождён — через пять месяцев умер дома. Послевоенные молодые пополнения тоже не сразу становились такими, какими хотел их видеть ГУЛАГ: некоторые вохровцы стали называть свою службу «сроком» и завидовали тому, кто додумался нарочно украсть предмет из КВЧ, чтобы быть разжалованным и уйти.
Самоохрана: заключённые в роли охранников и её жестокость[ред.]
Особую страницу в истории лагерной охраны составляла самоохрана — практика, при которой сами заключённые несли охрану своих товарищей. Провозглашённая ещё в первые послереволюционные годы как обязанность советских заключённых, она широко применялась на Беломорканале и Волгоканале: любой социально близкий, не желавший катать тачку, мог взять винтовку против своих. По рассказам старых зэков, самоохранники были жестоки к братьям по несчастью, тянулись выслужиться и иногда сводили старые счёты выстрелом. Юридическая литература 1930-х годов даже отмечала, что лишённые свободы нередко выполняли охранные обязанности лучше штатных надзирателей. В штрафной командировке Ныроблага, где сидела только пятьдесят восьмая статья, самоохрана тоже была из пятьдесят восьмой. Один из самоохранников — молодой бывший шофёр, получивший десятку, — ночами плакал, называл себя продажной шкурой и не заряжал винтовку, идя в конвой. Другой — бывший председатель колхоза, раздавший зерно колхозникам вопреки требованию райкома, — стал самоохранником и даже заработал скидку срока. Автор завершал главу словами о непостижимых границах человека.