Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3/Глава 12
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
Солженицын описывает систему стукачества — сеть тайных осведомителей, пронизывающую общество и лагеря ГУЛАГа. Сексоты — обычные люди, завербованные через давление или посулы. «Отмычки» вербовки просты: воззвать к долгу советского человека, пообещать облегчение или пригрозить расправой.
Рассказчик признаётся, что сам был завербован в начале срока. Опер загнал его в угол: объявившись «советским человеком», он не сумел отказаться и подписал обязательство доносить о побегах под кличкой «Ветров». Эти шесть букв врезались в память позорными трещинами.
О, как же трудно, как трудно становиться человеком! Даже если прошёл ты фронт, и бомбили тебя, и на минах ты рвался, – это ещё только начало мужества. Это ещё – не всё…
Через годы, в ссылке, его вновь пытаются завербовать, но он отбивается медицинской справкой. Прибалтиец У., завербованный угрозами семье, освобождается, заслонившись Христом: заявляет, что христианское воспитание не позволяет сотрудничать. Оперативники отступают, как бесы от крестного знамения.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на части — условное.
Сексоты и стукачи: природа явления и плотность сети[ред.]
Тайная слежка за собственным народом была неотъемлемой частью советской системы. На протяжении всей эпохи, охваченной «Архипелагом ГУЛАГ», почти единственными глазами и ушами органов государственной безопасности оставались секретные осведомители. В первые годы ЧК их официально именовали секретными сотрудниками, и это название быстро сократилось до «сексот». Слово это со временем наполнилось смыслом предательства и стало одним из самых презренных в русском языке.
В первые годы ЧК они названы были по-деловому: секретные сотрудники... А ещё с годами оно налилось желтовато-бурой кровью предательства – и не стало в русском языке слова гаже.
В тюрьме осведомителя называли «наседкой», в лагере — «стукачом». Последнее слово со временем вышло за пределы Архипелага и стало общеупотребительным, отразив повсеместность самого явления. Стукачество пронизывало всё общество — квартиры, дворы, мастерские, школы, редакции, заводские цеха. Большинство людей не осознавало, насколько плотна эта сеть, потому что не пыталось представить осведомителя в лицо — с его обычным, ничем не примечательным человеческим обликом. А между тем сексот мог оказаться соседкой, зашедшей за дрожжами, или приятелем, с которым только что выпили по стакану. Знать стукачей было необходимо: чтобы остеречься при них, чтобы намеренно ввести их в заблуждение или открыто поссориться с ними и тем обесценить их показания.
Методы вербовки: отмычки, приёмы, конкретные примеры из лагерной жизни[ред.]
Вербовка – в самом воздухе нашей страны. В том, что государственное выше личного. В том, что Павлик Морозов – герой. В том, что донос не есть донос, а помощь тому, на кого доносим.
Техника вербовки была отточена до совершенства. Вербовщики действовали повсюду: в агитпунктах перед выборами, на кафедрах марксизма-ленинизма, в армейских частях. Человека могли вызвать якобы к какой-то комиссии, а в кабинете уже ждал офицер с заданием следить за сослуживцами. Набор инструментов для вербовки напоминал набор отмычек.
Набор инструментов для вербовки – как набор отмычек... № 1: «вы – советский человек?»; № 2: пообещать то, чего вербуемый много лет безплодно добивается... № 3: надавить на слабое место...
Нерешительного человека, вроде некоего А. Г., загоняли в угол простым приёмом: сначала требовали написать список антисоветски настроенных знакомых, а когда тот отказывался, предлагали поручиться за тех, кого считает советскими людьми — с угрозой немедленного ареста за ложное поручительство. Выхода не оставалось, и человек ломался.
В лагере отмычки были проще, потому что жизнь там обнажена до предела. Обещание перевести с общих работ на лёгкую должность или добавить пайку означало сохранение жизни. Угроза отправить на штрафной лагпункт означала шаг к смерти. Майор Шикин, которому требовались показания против заключённого-еврея, разжигал в молодом немецком военнопленном нацистские предрассудки — и тот предавал товарища.
Особый случай представлял Александр Филиппович Степовой — бывший солдат войск МВД, попавший в лагерь по 58-й статье. Он тщательно скрывал свою прежнюю службу, понимая, что это опасно. Именно этим его и пытались взять: пригрозили разгласить, что он «чекист». По его словам, он всё же устоял. Тем, кто соглашался доносить, но жаловался на трудность сбора точных сведений, оперативники откровенно объясняли: «Нам нужно пять процентов правды, остальное пусть будет ваша фантазия». Если же вербовка не удавалась совсем, человека принуждали подписать хотя бы «подписку о неразглашении» — и в его деле появлялась заветная пометка «не вербовать».
Личный опыт автора: вербовка в новоиерусалимском лагере[ред.]
Рассказчик признавался, что начинал свой срок крайне неопытно. Бывший офицер, он и в лагере старался выделяться — держался за военную форму, добивался должностей, — и тем самым сразу привлёк внимание оперуполномоченного. Однажды вечером, когда он читал учебник физики в комнате придурков на Калужской заставе, туда зашёл старший надзиратель Сенин.
Сенин вёл себя как интеллигентный собеседник, а затем незаметно кивнул рассказчику выйти в коридор и проводил его по глухой лестнице в кабинет оперуполномоченного. Там за столом под уютным абажуром сидел чернявый офицер, в углу тихо играл радиоприёмник «Филипс». Непривычная к лагерной жизни музыка сразу размягчила рассказчика.
Опер расспрашивал о самочувствии, о привыкании к лагерю, а затем задал главный вопрос: остаётся ли рассказчик советским человеком? Страх перед новым сроком, нежелание ехать этапом зимой, тепло и относительный уют придурочной комнаты — всё это давило. Рассказчик уклончиво признал себя советским, и опер тут же объявил, что они теперь «два советских человека с общей идеологией» и должны действовать заодно. Рассказчику предложили сообщать о разговорах среди заключённых. Он понимал, что никогда не донесёт на политические разговоры, но не мог резко отказать. Когда опер выключил музыку, атмосфера стала жёстче. Больше часа продолжался этот вязкий разговор с намёками на этап и общие работы. Наконец опер переключился на блатных, нарисовал картину опасности для жены рассказчика в Москве и спросил: не согласится ли тот сообщать о готовящихся побегах блатных? Рассказчик согласился — и тут же перед ним лёг чистый бланк обязательства. Когда он попытался ограничить его только блатными, опер надавил, и рассказчик подписал бумагу. Ему предложили выбрать псевдоним — и он, не найдя ничего в опустевшей голове, принял подсказанное: «Ветров».
Я вывожу в конце обязательства – «Ветров». Эти шесть букв выкаляются в моей памяти позорными трещинами. Ведь я же хотел умереть с людьми!.. Как получилось, что я остался жить во псах?..
Однако рассказчик так и не донёс ни на кого. При встречах Сенин требовал сведений, но рассказчик разводил руками: ничего не слышал, с блатными не сближается. Вскоре его по спецнаряду перевели на шарашку, и история с псевдонимом «Ветров» осталась единственным и незабытым позором.
Попытка вербовки в ссылке: нелепость и горечь в год после XX съезда[ред.]
Прошли годы шарашек и Особых лагерей. Рассказчик держался независимо, и в его деле давно стояла пометка «не вербовать». В ссылке, в марте 1956 года, уже после XX съезда, когда всё казалось навсегда изменившимся, его окликнул хорошо одетый казах и пригласил побеседовать.
На следующий день оперуполномоченный из области торжественно занял кабинет начальника районного МВД и явно готовился к долгому разговору. Рассказчику стало одновременно смешно и досадно: каждый час был дорог, а этот человек, плохо говоривший по-русски, всерьёз пытался завербовать его в 1956 году. Рассказчик чувствовал, что вполне мог бы послать его куда следует, — прямых последствий в тот год бояться не приходилось. Но рукописи лежали дома под слабым замком, и ссориться с органами было опасно.
О, страна! О, заклятая страна, где в самые свободные месяцы самый внутренне свободный человек не может позволить себе поссориться с жандармами!.. Не может в глаза им вызвездить всё, что думает!
Рассказчик сослался на тяжёлую болезнь и принёс справку — оперу нужна была бумага для отчётности. На том и разошлись.
Самая сильная отмычка: вербовка прибалтийца У. через угрозу семье[ред.]
В одном из сибирских лагерей прибалтийца У., хорошо знавшего русский язык, вызвали якобы к начальнику. В кабинете его ждал горбоносый капитан с гипнотизирующим взглядом.
Капитан заранее собрал все сведения об У. и его семье, знал имена детей и их возраст. Он говорил о двух мирах — капиталистическом и советском — и требовал выбора. Затем назвал по именам жену и дочь У. и объявил: если тот откажется сотрудничать, семья немедленно будет брошена в лагеря. У. знал, что Органы не стеснялись расправляться с семьями — он видел их работу в Прибалтике в 1940–1941 годах. Страх за себя его бы не сломил, но образ жены и дочери в лагерном бараке оказался сильнее всего. Он дрогнул и дал согласие.
У. попросил три дня на размышление и, вопреки запрету, посоветовался с земляком — тем самым, на кого ему предстояло написать первый донос. Земляк признал, что рисковать семьёй нельзя. При втором посещении У. подписал обязательство и получил задание передавать сведения через расконвоированного придурка Фрола Рябинина — громкого весельчака, популярного в лагере резидента оперчасти.
Освобождение: деньги отвергнуты, Христово имя как щит[ред.]
Рябинин учил У., как писать доносы, чтобы «на человека получался материал», а затем попытался подбодрить его деньгами — сунул пятидесятирублёвую купюру. При виде этих денег всё очарование капитана-кобры мгновенно рассеялось: смысл происходящего овеществился в этой бумажке, как иудины сребреники. У. оттолкнул деньги, встал и ушёл — свободный. Капитан понял, что Рябинин сорвал вербовку, и больше У. не трогали в том лагере. Когда его этапировали в Степлаг и там снова попытались привлечь к сотрудничеству, У. нашёл неожиданный щит: сослался на христианское воспитание, делающее для него такую работу невозможной. Лейтенант, который его обрабатывал, тут же потребовал письменного отказа с объяснением про «боженьку» — и отстал. Ссылка на Христа закрыла дело быстрее любых других доводов, словно бесы разлетались от крестного знамения.