Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3/Глава 21
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
Рассказчик описывает «прилагерный мир» — зону вокруг лагерей ГУЛАГа, через которую лагерная культура, блатные нравы и жестокость проникают во всю страну.
Лагерная хватка и безчувствие подчинили сначала прилагерный мир, а затем глубоко отразились на всей воле:
Так Архипелаг мстит Союзу за своё создание. Так никакая жестокость не проходит нам даром. Так дорого платим мы всегда, гоняясь за тем, что подешевле.
В прилагерных посёлках живут восемь категорий людей: местные жители, охрана, офицеры, надзиратели, бывшие зэки, полурепрессированные, начальство и «вольняшки». Вольняшки работают рядом с заключёнными, помогают им: передают письма, продают вещи, проносят водку, приписывают себе их труд, делясь заработком.
В посёлках царит жёсткая иерархия: жёны начальников следят, с кем им общаться. Над всеми висит оперативное наблюдение, доносчики и беззаконие. Люди с «нечистыми» паспортами сжимаются при виде человека в форме и не смеют возражать.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на разделы — условное.
Передаточная зона: как Архипелаг заражает всю страну[ред.]
Как кусок тухлого мяса зловонен не только по поверхности своей, но и окружён ещё молекулярным зловонным облаком, так и каждый остров Архипелага создаёт и поддерживает вокруг себя зловонную зону.
Именно так рассказчик описывал передаточную зону, окружавшую каждый лагерь.
Эта зона служила посредником между отдельным островом Архипелага и всей страной. Всё самое заразное, что рождалось в лагере — в людских отношениях, нравах, языке, — просачивалось сначала в неё, а затем расходилось по всей стране. Пока власть пыталась перевоспитать заключённых через лозунги и цензуру, сами заключённые куда быстрее перевоспитывали всю страну через прилагерный мир. Лагерная жестокость, броня бесчувствия и враждебность к добросовестному труду без труда покоряли прилагерный мир, а затем глубоко отражались на всей воле.
Прилагерные посёлки и категории их жителей[ред.]
Перечислять прилагерные посёлки означало почти то же, что повторять географию Архипелага. Ни одна лагерная зона не могла существовать сама по себе — рядом непременно возникал посёлок вольных. Одни такие посёлки исчезали вместе с временным лагерем, другие укоренялись и получали имена, а из некоторых вырастали известные города: Магадан, Норильск, Братск, Игарка. Посёлки гноились не только на диких окраинах, но и в самом туловище России — у донецких и тульских шахт, близ торфоразработок. Когда же лагерь оказывался впрыснут в тело большого города, прилагерный мир существовал не отдельным посёлком, а теми людьми, которые ежевечерне расходились от него на автобусах и ежеутренне стягивались обратно.
Жители прилагерного мира делились на восемь категорий: коренные местные жители, военизированная охрана, лагерные офицеры с семьями, надзиратели с семьями, бывшие заключённые, разные полурепрессированные с нечистыми паспортами, производственное начальство и, наконец, собственно вольняшки — разношёрстный наброд, стянувшийся сюда ради заработка или по иной нужде.
Вольняшки: кто приезжает в прилагерный мир и почему[ред.]
В далёких гиблых местах можно было работать втрое хуже, чем в метрополии, и получать вчетверо большую зарплату — за полярность, удалённость, неудобства, да ещё приписывая себе труд заключённых. Сюда тянулись авантюристы, проходимцы и рвачи с поддельными дипломами, приезжали неудачники и горькие пьяницы, скрывавшиеся от алиментов или бежавшие после крушения семей. Молодые выпускники техникумов, не сумевшие при распределении попасть в лучшее место, с первого дня рвались назад в цивилизованный мир и, как правило, уезжали за год-два.
Но был среди вольняшек и совсем другой разряд — пожилые люди, десятки лет прожившие в прилагерном мире и так к нему привыкшие, что другого не желали. Таким был Василий Аксентьич Фролов.
Не имея никакого диплома и давно пропив своё мастерство, он тем не менее получал не менее пяти тысяч рублей в месяц в дохрущёвские времена. Закрывался один лагерь — он перебирался в другую прилагерную зону, иначе жить не умел.
Взаимодействие вольняшек и заключённых на производстве; портреты десятников и прораба[ред.]
Простые вольняшки-работяги быстро сдруживались с заключёнными и охотно нарушали лагерный режим: бросали письма зэков в вольные почтовые ящики, продавали на толкучке их вещи, вносили в зону водку. Там, где работу заключённых можно было записать на вольных, это делалось непременно: труд, записанный на зэка, не оплачивался деньгами, а давал лишь хлебную пайку. Отношения зэков с вольняшками-работягами были скорее дружескими, чем враждебными.
Сложнее складывались отношения с десятниками. Плотницкий десятник Фёдор Иванович Муравлёв однажды пришёл перед праздником навеселе и открылся бригадиру маляров Синебрюхову.
Муравлёв хвастался, что его отец всю жизнь пропивал дочиста и потому легко вступил в колхоз бригадиром, а сам он идёт тем же путём и горя не знает. Синебрюхову же после срока предстояла ссылка, тогда как Муравлёв занимал должность председателя месткома. Прораб Буслов не мог от него избавиться: нанимал работников отдел кадров, а не прораб.
Буслов вжился в систему ГУЛАГа и полагал лагерные наказания высшим производственным стимулом. Он с ностальгией вспоминал 1937 год, когда заключённые при входе вольнонаёмного вставали. Единственным десятником, которому он доверял, был Фёдор Васильевич Горшков.
Горшков был сыном казённого десятника и с малолетства вырос на постройках. Он любил сидеть с рабочими, угощал заключённых конфетами и был искренне заинтересован в исходе строительства — не ради кармана, а внутренне. Когда Буслов уезжал в отпуск, Горшков его замещал, но наотрез отказывался занимать его кабинет.
Нравы и иерархии прилагерного посёлка; бесправие и взгляд якута на советскую столицу[ред.]
И вот все эти восемь разрядов вольных жителей варятся и толкутся на тесном пространстве прилагерного пятачка... Восемь разных категорий, разных рангов и классов – и всем им надо поместиться...
Над всеми плавали два-три местных магната, ниже строго разделялись начальник лагеря, офицеры, командиры конвойного дивизиона. Чем выше стояли люди, тем ревнивее соблюдали перегородки между собой: жёны следили, к кому можно зайти полузгать семечки, не уронив положения. Ниже эти разгородки теряли резкость, разряды смешивались в повседневной жизни. Духовными центрами посёлка служили чайная в догнивающем бараке и клуб с матерщиной на танцах и поножовщиной после киносеанса.
И уж конечно меньше, чем где бы то ни было в Союзе, есть у жителей прилагерного мира ощущение Закона и барачной комнаты своей – как Крепости. У одних паспорт помаранный, у других его вовсе нет...
Над посёлком висело оперативное наблюдение, повсюду были стукачи. Вольная женщина П-чина, летевшая красноярской трассой на свидание к мужу в лагерь, по первому требованию сотрудников МВД в самолёте безропотно позволила обыскать себя и раздеть догола свою маленькую дочь. С тех пор девочка плакала при виде людей в голубой форме. Завершал эту картину якут Колодезников, получивший в 1932 году три года за отгон чужого оленя в тайгу и по правилам советских перемещений отправленный с родной Колымы отбывать срок под Ленинград. Он побывал в самом Ленинграде, привёз семье ярких тканей, однако долгие годы после жаловался землякам: «Ох, скучно там у вас! Ох, плохо!»