Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3/Глава 22
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
Рассказчик задаётся вопросом: выгоден ли государству труд заключённых? Проблему он рассматривает с трёх сторон: политической, экономической и самоокупаемости лагерей.
Политически лагеря оправдывают себя: они устрашают миллионы и кормят огромный слой лагерных офицеров. Набор зэков определяется экономическими замыслами, а не числом «преступников».
Труд заключённых незаменим для тяжелейших работ в диких местах: строительства каналов и дорог киркой, лопатой и тачкой, лесоповала в лютый мороз, добычи руды без техники безопасности.
Лагеря были неповторимо выгодны покорностью рабского труда и его дешевизной – нет, даже не дешевизной, а – безплатностью, потому что за покупку античного раба всё же платили деньги...
Однако самоокупаемости Архипелаг так и не достигает: мешают нерадивость зэков, воровство вольных, расходы на лагерный аппарат, ошибки руководства и абсурд планирования.
Завершается глава списком строек заключённых: каналы, железные дороги, города, шахты, атомные объекты — и признанием, что полную карту Архипелага составить невозможно.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Вопрос о выгодности лагерного труда: политическое и социальное оправдание лагерей[ред.]
Среди заключённых не утихали споры о том, выгоден ли государству их труд. Официальная позиция была однозначной: Молотов на VI съезде Советов СССР заявил, что использование труда заключённых выгодно обществу и полезно самим преступникам, и пообещал продолжать эту практику.
Весь порядок сталинских десятилетий подтверждал эту логику: сначала планировались строительства, а потом под них набирались «преступники». Экономика шла впереди правосудия. Рассказчик предложил разделить вопрос на три части: оправдывают ли лагеря себя политически и социально, оправдывают ли экономически и самоокупаются ли они.
На первый вопрос ответ был прост: политически лагеря себя оправдывали вполне — туда загоняли миллионы для устрашения. Социально они были выгодны огромному слою лагерных офицеров, надзирателей и охранников, которые получали службу в безопасном тылу, пайки, мундиры и положение в обществе. Все эти люди поддерживали Архипелаг и боялись всеобщей амнистии как моровой язвы. Набор же в лагеря явно превосходил политические нужды и соразмерялся с экономическими замыслами Сталина.
Экономическая незаменимость: тяжёлый, опасный и фактически бесплатный труд заключённых[ред.]
Экономическую нишу лагерного труда предсказал ещё Томас Мор в своей «Утопии».
Для работ унизительных и особо тяжёлых, которых никто не захочет делать при социализме, – вот для чего пришёлся труд зэков. Для работ в отдалённых диких местностях... Для работ кайлом и лопатой...
На великом Беломорканале даже автомашина была редкостью — всё создавалось вручную. На Волгоканале, по объёму работ в семь раз превосходившем Беломор и сравнимом с Панамским и Суэцким, 128 километров глубиной более пяти метров рыли киркой, лопатой и тачкой. Будущее дно Рыбинского моря покрывали массивы леса — их валили вручную, без электропил, а сучья и хворост жгли полные инвалиды. Заключённые работали по десять часов, шли до делянки семь километров в предутренней темноте при тридцатиградусном морозе и не знали других выходных, кроме 1 мая и 7 ноября.
Побожий в книге «Мёртвая дорога» описал, как в дикой тундре заключённые тащили на себе тысячи брёвен, строили причалы, клали рельсы и вкатывали паровозы, которым никогда не суждено было уйти своим ходом. Зэки спали по пять часов на голой земле. Он же рассказал, как прокладывалась телефонная линия: люди жили в шалашах из веток и мха, комары разъедали незащищённые тела, одежда не просыхала от болотной жижи, а за столбами приходилось уходить на два-три дня в сторону и тащить их на себе.
В джезказганских рудниках заключённых спускали на двенадцатичасовой рабочий день на сухое бурение: силикатная пыль стояла туманом, масок не было, и через четыре месяца человека с необратимым силикозом отправляли умирать. Шахты не укреплялись от завалов и не защищались от затопления. Лагеря были неповторимо выгодны покорностью рабского труда и его фактической бесплатностью — за античного раба хотя бы платили деньги, за лагерника не платил никто. Даже на послевоенных совещаниях признавалось, что заключённые сыграли большую роль в победе, однако их имена так и не были увековечены.
Как незаменимы были лагеря, это выяснилось в хрущёвские годы во время хлопотливых и шумных комсомольских призывов на целину и на стройки Сибири. Другое же дело – самоокупаемость.
Самоокупаемость лагерей: декларации, провал и его четыре причины[ред.]
Государство давно мечтало о самоокупаемости лагерей. Ещё «Положение о местах заключения» 1921 года требовало, чтобы содержание мест заключения окупалось трудом заключённых. С 1929 года все исправительно-трудовые учреждения включили в народно-хозяйственный план, а с 1 января 1931 года декретировали полную самоокупаемость лагерей. Украинское управление лагерей постановило увеличить производительность труда на 242 процента — то есть сразу в три с половиной раза, без всякой механизации. Юристы в 1932 году торжествовали: расходы на содержание заключённых сокращаются, а условия улучшаются. Однако самоокупаемости на Архипелаге не было и никогда не могло быть.
Всё, что лагерники делают для родного государства, – откровенная и высшая халтура: сделанные ими кирпичи можно ломать руками, краска с панелей облезает, штукатурка отваливается, столбы падают...
Рассказчик назвал четыре причины провала самоокупаемости. Первая — нерадивость заключённых: они всеми силами уклонялись от работы, ломали инструменты и гнали откровенный брак. Вторая — воровство вольнонаёмных работников, которые тоже строили словно на чужого дядю. Третья причина звучала саркастически:
И так приходится государству на каждого работающего туземца содержать хоть по одному надсмотрщику... Да и хорошо, что так, а то на что б эти надсмотрщики жили?
Четвёртой причиной инженеры называли технические стеснения: необходимость на каждом шагу выставлять охрану и усиливать конвой лишала их манёвра. Сверх этого случались и ошибки руководства: земляные работы неизменно приходились на осень и зиму, шурфы бросали после гибели людей, плотины сносило паводком. Талажскому лесоповалу запланировали выпускать мебель, но забыли запланировать поставки древесины. В УстьВымлаге перевыполнили план сплава — 200 тысяч кубометров вмёрзло в лёд, и целый лагпункт зимой взрывал и сжигал лес, чтобы не снесло мост. Дорога Салехард — Игарка была брошена в трёхстах километрах от завершения — и это уже была ошибка самого Сталина. Инвалидному лагерю под Красноярском велели делать мебель на хозрасчёте: себестоимость дивана выходила 800 рублей, а продавали его за 600. Начальству оказывалось выгоднее переводить инвалидов в первую группу и признавать их больными, чтобы перейти с убыточного хозрасчёта на госбюджет.
Лагерь как вотчина начальника: хоздвор и изобретательность кенгирских умельцев[ред.]
Общегосударственный хозрасчёт мало заботил начальника отдельного лагеря. Главным его стремлением было иметь собственное натуральное хозяйство — уютную вотчину. Слово «хозяин» в среде офицеров МВД звучало серьёзно и с уважением. Однако жёсткая система распределения заключённых по группам А-Б-В-Г, введённая Френкелем, мешала этому замыслу.
Чтобы обойти эти ограничения, начальники раздували цифры выхода бригад: заключённые, оставшиеся в зоне для внутренних работ, числились вышедшими на производство, а бригадир должен был принести на них часть выработки остальных. Работяги трудились больше и ели меньше, зато офицерское поместье процветало. В некоторых лагерях вырастал мощный хоздвор, бравшийся выполнять промышленные задания без планового снабжения — то есть фактически из ничего.
Кенгирский хоздвор стал образцом подобной изобретательности. Помимо портняжной, скорняжной и столярной мастерских, он имел литейку, слесарную мастерскую и кустарно изготовил сверлильный и точильный станки. Токарный станок среди бела дня украли с производственного объекта: подогнали грузовик, пока начальник цеха отлучился, бригадой погрузили станок и провезли через вахту, договорившись с охраной. Заключённые отливали крышки канализационных люков, а когда кончился чугун — воровали с обогатительной фабрики английские кронштейны, переплавляли их и возвращали фабрике уже люками, получая за это деньги.
Начальник Кенгирского лагеря уверился, что его хоздвор способен сделать всё что угодно, и приказал наладить производство оконного стекла и графинов. Заключённые заглянули в энциклопедический словарь, нашли кварцевый песок и соду, собирали битое стекло с объектов — и получили листы, у которых с одной стороны толщина была сантиметр, а с другой — два миллиметра. Узнать через такое стекло приятеля было невозможно. Тогда с объекта тайно принесли готовые нарезанные стёкла и показали начальнику. Тот остался доволен и потребовал массового производства. Заключённые объяснили, что кончился молибден, без которого стекло не варится. Графины же выдувались скособоченными и сами разваливались в руках.
Рассказчик сравнил качество строительства прошлого и настоящего: балки из старых московских домов, простоявших более века, шли на столярные изделия — это было звенящее чистое дерево. Новые же балки, несмотря на новейшие антисептики, загнивали ещё до сдачи здания. В день, когда СССР запустил первый искусственный спутник, напротив окна рассказчика в Рязани две пары женщин в грязных лагерных бушлатах носили раствор на четвёртый этаж на носилках. И всё же, заключал он с горькой иронией: она вертится.
Неполный список строек и производств, возведённых руками заключённых[ред.]
В завершение рассказчик начал перечень строительств и производств, где работали заключённые: Беломорканал, Волгоканал, Волгодон; железные дороги Котлас — Воркута, Салехард — Игарка (брошена), Тайшет — Лена, Комсомольск — Совгавань; автотрасса Москва — Минск; строительство Куйбышевской, Нижнетуломской и Усть-Каменогорской ГЭС; Балхашский медеплавильный комбинат, Магнитогорский и Кузнецкий комбинаты; города Магадан, Норильск, Воркута, Комсомольск-на-Амуре, Дубна; добыча золота на Колыме, угля в Печорском и Кузнецком бассейнах, урана под Челябинском; почти все объекты атомной промышленности; лесозаготовки по всему европейскому Северу и Сибири. Рассказчик признавал, что составить полный список невозможно — тысячи временных лагпунктов не сохранились ни на каких картах и ни в чьей памяти.