Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3/Глава 8
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
Рассказчик описывает положение женщин в советских лагерях ГУЛАГа.
В тюрьме женщины переносят заключение не хуже мужчин, но лагерь для них — настоящее испытание. В бане придурки осматривают прибывших как товар и выбирают сожительниц. Женщине предлагают «лёгкий путь»: стать содержанкой и получить тёплое место — работу в санчасти или кухне — в обмен на близость. Отказавшихся ждут тяжёлые общие работы: лесоповал, погрузка, рытьё земли. Тело истощается, и всё женское в облике исчезает.
Несмотря на унижения, в лагере возникает любовь — часто почти бесплотная, но от этого ещё более глубокая. Рождение ребёнка разлучает лагерных супругов: мать отправляют на отдельный лагпункт, а дитя — в дом малютки, откуда потом переводят в детдом.
После войны мужчин и женщин разделяют колючей проволокой и стенами. Положение женщин ухудшается: их гонят на общие работы женскими бригадами. Рассказчик горько спрашивает:
Но зачем это всё вспоминать? Зачем бередить раны тех, кто жил в это время в Москве и на даче, писал в газетах, выступал с трибун... Зачем вспоминать об этом, если и сегодня всё так?
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Женщины в тюрьме и на следствии: стойкость и неожиданные заботы[ред.]
Рассказчик вспоминал, как ещё на следствии думал о женщинах, сидевших в соседних камерах той же тюрьмы: как им, слабым, переносить невыносимый допросный режим? Мимолётный взгляд на щиколотки и туфельки женщин в тюремном дворике производил на заключённых мужчин почти оглушительное впечатление. Между тем из женских воспоминаний о следствии не следовало, что они падали духом сильнее мужчин. Надя Суровцева на допросе смущалась из-за разных чулок, надетых впопыхах.
Александра Острецова, сидевшая на Большой Лубянке в 1943 году, рассказывала, как они с сокамерницами шутили и даже обсуждали, в каком платье идти на допрос.
Прибытие в лагерь: осмотр в бане и отбор придурками[ред.]
В лагере, напротив, женщине всё тяжелее, чем нам. Начиная с лагерной нечистоты... Уже настрадавшаяся от грязи на пересылках и в этапах, она не находит чистоты и в лагере.
Если тюрьма была лишь цветочками, то лагерь оказывался настоящими ягодками. Уже в первые часы после прибытия женщин вели в баню, где их раздетыми осматривали лагерные парикмахеры под предлогом проверки на вшивость. Традиция эта восходила ещё к Соловкам, но со временем стала откровенно наглой. Придурки выстраивались в два ряда вдоль узкого коридора и пропускали новоприбывших женщин по одной — голыми. После этого между собой решали, кто кого берёт. В иных лагерях процедура выглядела чуть вежливее: сытые, в новых телогрейках придурки не спеша прохаживались между нарами в женском бараке, выбирали, подсаживались, приглашали в гости. У них в отдельных кабинках имелись электроплитки и сковородки с жареной картошкой — немыслимая роскошь по лагерным меркам. Нетерпеливые тут же требовали платы, более сдержанные объясняли будущее: устраивайся в зоне, пока предлагают по-джентльменски — и получишь чистоту, приличную одежду и лёгкую работу.
Выбор между сожительством ради выживания и общими работами[ред.]
И в этом смысле считается, что женщине в лагере – «легче». Легче ей сохранить саму жизнь... раз она насыщается меньшей пайкой и раз есть у неё путь избежать голода и остаться в живых.
Многие женщины уступали уже в первые сутки — слишком жестоко обозначалась пропасть между лагерной жизнью и прежней. Те, кто не соглашался сразу, рисковали оказаться на общих работах. Гордая красавица М., лейтенант-снайпер, долго держалась, но лагерный кладовщик Исаак Бершадер обложил её так тесно, что не оставил выхода.
Бершадер обрёк М. на общие работы, натравил на неё надзор и грозил дальним этапом. Однажды вечером рассказчик сам видел, как М. с опущенной головой постучала в каптёрку алчного кладовщика. После этого она хорошо устроилась в зоне. Другая заключённая — М. Н., чертёжница средних лет, мать двоих детей — упорно держалась на лесоповале, пока не дошла до крайнего истощения.
Когда повар поставил перед ней большую сковороду жареной картошки со свининой, она съела всё, но от потрясения её вырвало. Постепенно она привыкла и со временем сама выбирала себе мужика на ночь на лагерном киносеансе. Те же, кто ждал слишком долго, в конце концов сами шли в мужской барак и за полпайки хлеба зарабатывали себе на пропитание за занавешенной тряпьём вагонкой — так называемой «шалашовкой».
Кривощёковский барак, венерические болезни и колымский трамвай[ред.]
На 1-м Кривощёковском лагпункте в 1947–1949 годах в единственном женском бараке на пятьсот человек царило полное смешение: блатные, бытовики, малолетки, инвалиды и женщины жили вместе. Запрет мужчинам входить в барак никем не соблюдался. Туда шли и взрослые, и мальчики двенадцати-тринадцати лет — учиться. Вагонки не завешивались, свет не тушился, всё происходило открыто и сразу в нескольких местах. Привлекательность была проклятьем: у красивой женщины непрерывно сидели гости, её просили и ей угрожали ножом. Единственным спасением было найти сильного покровителя, который защитил бы от остальных. По лагпункту быстро разбегались венерические болезни — ходил слух, что больна почти половина женщин, но это никого не останавливало. Лишь самые осмотрительные сверялись с тайным списком больных из санчасти. На Колыме, где женщина была редкостью, положение оказывалось ещё страшнее: там родилось выражение «трамвай» для группового изнасилования. Одна из заключённых рассказывала, как шофёр проиграл в карты целую грузовую машину женщин и завёз их на ночь к расконвоированным рабочим.
Женский труд и физическое уничтожение женщины[ред.]
В смешанных бригадах женщинам ещё давали работу полегче, но в чисто женских бригадах пощады не было — давай кубики. На отдельных женских лагпунктах женщины работали лесорубами, землекопами, саманщицами. На кирпичном заводе в Кривощёкове женская бригада вытаскивала канатами тяжёлые сырые брёвна из ям глубиной десять-двенадцать метров, а потом вдвадцатером несла их на плечах под командный мат бригадирши. Тяжёлый труд уничтожал женщину физически.
Тело истощается на такую работу, и всё, что в женщине есть женское, постоянное или в месяц раз, перестаёт быть... она стала безвозрастна; плечи её выступают острыми углами...
На этом фоне выделялась девятнадцатилетняя крановщица Напольная — крепкая, румяная, жизнерадостная, работавшая на башенном кране и получавшая самую высокую пайку в лагере.
Завоёванное положение позволяло ей любить не по нужде, а по влечению сердца. Сачкова, посаженная в девятнадцать лет, попала в сельхозколонию и с песней бегала от жатки к жатке. Если нет другой молодости, кроме лагерной, — значит, надо веселиться здесь.
Молодость за проволокой, лагерная любовь и законодательство о разводе[ред.]
Нина Перегуд была посажена по политической статье в пятнадцать лет, восьмиклассницей, и именно в лагере пережила первую любовь. Она писала стихи, а возлюбленный клал их на музыку и пел ей через зону.
Благословением Божьим возникала любовь почти уже не плотская... Но от безплотности, вспоминают теперь женщины, ещё глубже становилась духовность лагерной любви. Именно от безплотности она становилась острее...
Внешнее законодательство как будто способствовало разрушению лагерных семей: указ 1944 года сопровождался тайной инструкцией, по которой суды обязывались безоговорочно расторгать браки с заключёнными по первому желанию вольного супруга — причём другую сторону даже не требовалось уведомлять о разводе. Внутри ГУЛАГа, напротив, сожительство осуждалось как диверсия против производственного плана: уличённых разлучали и отправляли этапом.
Материнство в лагере: беременность, дети в детгородке, аборты и крестины[ред.]
Архипелаг настолько вывороченная земля, что на ней мужчину и женщину разъединяет то, что должно крепче всего их соединить: рождение ребёнка. За месяц до родов беременную этапируют...
После родов мать отправляли на особый лагпункт «мамок», откуда под конвоем водили кормить грудью младенцев в «детгородке». Затем мать этапировали дальше, а ребёнка через год отправляли в общий детдом. Язык зэков отражал эту поддельность существования.
Язык зэков очень любит и упорно проводит эти вставки уничижительных суффиксов: не мать, а мамка; не больница, а больничка; не свидание, а свиданка... та же насмешка, хоть и не в суффиксе.
В годы, когда на воле аборты были запрещены и преследовались судом, лагерное начальство смотрело на них снисходительно — так было выгоднее для производства. Одни женщины шли на материнство сознательно, рассчитывая после освобождения соединиться с отцом ребёнка. Другие рожали, чтобы хоть так утвердить своё достоинство. Третьи, из прожжённых лагерниц, смотрели на беременность как на способ получить временную передышку от общих работ. Матери из западных украинок и часть русских непременно крестили детей — тайно доставали крестик, шили распашонку, пекли крохотный пирог и приглашали подруг. Иногда для мамок с грудными детьми выходили частные амнистии, но освобождённые нередко бросали ребёнка на вокзальной скамье — без жилья и работы с младенцем было не выжить. В 1954 году рассказчик сам стал свидетелем того, как одна из таких мамок на ташкентском вокзале ударила ребёнка головой об пол. Вольный зал ахнул: мать! Но то была не мать — а мамка.
Послевоенное разделение полов и его последствия: рост беременностей, кенгирская стена и лесбийская любовь[ред.]
В 1946–1948 годах на Архипелаге провели полное разделение мужчин и женщин по разным лагпунктам, а там, где они оставались на одном острове, между зонами натянули колючую проволоку. Последствия оказались неожиданными: женщин погнали на общие работы в цельноженских бригадах, где им было особенно тяжело. Спасением от общих стала беременность, и число детей, поступавших в дом малютки Унжлага, за год удвоилось — триста вместо ста пятидесяти. В Кенгире влюблённые перепрыгивали через стену, которую наращивали сначала до двух метров, потом до четырёх, пяти, добавляли колючую проволоку и провод высокого напряжения. На воскресники по достройке стены шли с радостью — хоть перед разлукой познакомиться с кем-то по ту сторону. Литовки выходили замуж через стену за земляков, которых никогда не видели: ксёндз из заключённых письменно свидетельствовал о венчании. В разделённых зонах у женщин быстро развивалась лесбийская любовь; нежные и юные ходили пожелтевшие, с тёмными кругами под глазами. Разгон таких пар не помогал — они снова оказывались вместе, вспыхивали драмы с самобросанием на колючую проволоку. В карагандинском отделении Степлага некоторые женщины ждали вызова к оперуполномоченному с замиранием — не от страха перед допросом, а от близости мужчины.