Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3/Глава 5
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
Солженицын анализирует основы системы лагерей ГУЛАГа. Государству нужна предельно дешёвая рабочая сила, а теоретическое обоснование восходит к Марксу: труд объявлен единственным средством исправления преступников.
Понятия «вины» и «наказания» заменены «классовой причинностью» и «мерой социальной защиты». Кодекс запрещает мучительство, но на практике его никто не видел. Рассказчик сравнивает крепостных и заключённых: все различия — не в пользу зэков. Крепостные жили семьями, были сыты, имели имущество и праздники.
Архипелаг стоит на трёх китах: котловке (перераспределении пайка ради выработки), бригаде (коллективном принуждении) и двух начальствах — лагерном и производственном. Четвёртый кит — тухта: нормы невыполнимы, и заключённые подделывают отчётность, чтобы выжить.
Осенним вечером на шарашке рассказчик сидит у костра и видит наказанную девушку — её часами держат на ветру за сочувствие беглянке.
Огонь, огонь!.. Воевали – в костры смотрели, какая будет Победа… Ветер выносит из костра недогоревшую огненную лузгу. Этому огню и тебе, девушка, я обещаю: прочтёт о том весь свет.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Город Свободный как символ: экономическая и теоретическая основа лагерной системы[ред.]
На Дальнем Востоке существовал город Алексеевск, названный в честь цесаревича. После революции его переименовали в Свободный, амурских казаков рассеяли, и город опустел. Заселить его оказалось просто: пригнали заключённых и чекистов, их охраняющих. Весь город превратился в лагерь — БАМлаг. Так, по наблюдению рассказчика, символы рождаются самой жизнью.
Как всякая точка образуется от пересечения по крайней мере двух линий... так и к системе лагерей... вела нас экономическая потребность... да пересекалась со счастливо сложившимся теоретическим оправданием лагерей.
Государству требовалась рабочая сила — предельно дешёвая, лучше безплатная, неприхотливая, готовая к переброске в любое место, свободная от семьи и не требующая никакой инфраструктуры. Добыть такую силу можно было, лишь обратив в рабов собственных граждан. Теоретическое же обоснование этому уходило корнями в прошлый век: Маркс утверждал, что единственным средством исправления преступников служит производительный труд, а не размышление и раскаяние. Сам он никогда не держал в руках кирки, но написал это — и бумага не воспротивилась.
Противоречия теории исправления в советском праве: нет вины — не от чего исправляться[ред.]
В «Руководящих Началах по уголовному праву РСФСР» 1919 года советский юрист Пётр Стучка провозгласил, что наказание — не возмездие и не искупление вины, поскольку никакой индивидуальной вины быть не может, только классовая причинность. Наказание объявлялось «мерой социальной защиты».
Из этой теории вытекало неразрешимое противоречие: если вины нет, то не от чего и исправляться. Тем не менее идея исправления никуда не исчезла — её требовал ещё VIII съезд партии в том же 1919 году. Советский юрист Андрей Вышинский пытался примирить непримиримое, утверждая, что лагеря сочетают принуждение с перевоспитанием и что страдания заключённых — не цель, а средство достижения исправления. Однако на соседней странице тех же его трудов говорилось уже об «обезвреживании» и «локализации» преступных элементов — и об исправлении не было ни слова. Наконец выяснилось, что исправление предназначалось не для всех: в ходу была формула «исправление исправимых». Никто не обещал исправлять осуждённых по политической Пятьдесят Восьмой статье. Именно поэтому рассказчик назвал свою часть «Истребительно-трудовые» — как чувствовали зэки шкурой своей.
Исправительно-трудовой кодекс на бумаге и в жизни. Слепота иностранных наблюдателей. Наказанная девушка на вахте[ред.]
Исправительно-трудовой кодекс 1924 года на бумаге запрещал наручники, карцер, строгое одиночное заключение и лишение пищи. Статья 9 Уголовного кодекса 1926 года гласила, что меры социальной защиты не могут причинять физических страданий или унижать человеческое достоинство. Рассказчик знал эту статью наизусть и порой тараторил её начальникам — те лишь таращили глаза от удивления: за двадцать лет службы они никогда не слышали ни о какой Девятой статье и кодекса в руках не держали. Верховный судья штата Нью-Йорк по фамилии Лейбовиц, посетивший ГУЛАГ, написал в «Лайфе» восторженный отзыв об «умной, дальновидной, человечной администрации» и о том, что заключённые сохраняют чувство собственного достоинства.
Рассказчик вспоминал осень 1947 года в Москве, когда он находился на льготной «шарашке» в Марфино. Поздним вечером он сидел у костра в зоне. Неподалёку, у вахты соседнего лагеря, под ярким фонарём стояла наказанная девушка — беловолосая, простодушная, осуждённая за какую-то катушку ниток. Днём одна из её товарок воспользовалась оплошностью охраны и бежала через овраг к шоссе. Когда беглянку не поймали, злой майор пригрозил лишить весь лагерь свиданий и передач. Бригадницы рассвирепели. Эта же девушка тихо вздохнула: «Хоть за нас пусть на воле погуляет!» Надзиратель услышал — и поставил её по стойке «смирно» перед вахтой в шесть вечера. Уже шёл одиннадцатый час ночи, ветер дёргал её серую юбочку, она плакала и просила прощения, а начальник лагпункта топил печку на вахте и не отзывался. Рассказчик смотрел на огонь костра и давал обещание: весь свет прочтёт об этом.
Зэки и крепостные: сравнение по всем статьям не в пользу Архипелага[ред.]
Крепостных!.. весь главный смысл существования крепостного права и Архипелага один и тот же: это общественные устройства для принудительного и безжалостного использования дарового труда миллионов рабов.
Рассказчик подробно сравнивал положение крепостных и заключённых — и все различия оказывались в пользу крепостного права. Крепостные работали от зари до зари, зэки же начинали и заканчивали в темноте. У крепостных воскресенье было свято, а все двунадесятые праздники — подлинным отдыхом; заключённый перед каждым воскресеньем трясся: дадут ли выходной? Крепостные жили в постоянных избах и знали своё место на печи; зэк не знал, в каком бараке окажется завтра. У крепостного была лошадь, соха, посуда, одежда — даже у дворовых имелись кой-какие тряпки, которые они оставляли в наследство. У зэка же отбирали каждую лишнюю вещь, не разрешали ни ножичка, ни миски.
Как крепостной не выбирал своей рабской доли, он не виновен был в своём рождении, так не выбирал её и заключённый, он тоже попадал на Архипелаг чистым роком.
Крепостные были сыты: пословица гласила, что на Руси с голоду не умирывали. Архипелаг же десятилетиями жил в жестоком голоде, зэки дрались за селёдочный хвост из мусорного ящика. Крепостные жили семьями; разлучение с семьёй считалось публичным варварством и вызывало негодование литературы. Зэк разлучался с семьёй с первого дня ареста, нередко навсегда. Если отец и сын или муж и жена попадали в один лагерь случайно — их немедленно разлучали и рассылали. Помещик щадил крепостных, потому что они стоили денег; начальник лагеря не щадил заключённых: умрут одни — пришлют других. Рассказчик заключал: состояние крепостных следует признать гораздо более спокойным и человеческим. Среди московских рабочих ходила расшифровка аббревиатуры ВКП(б) — «Второе Крепостное Право (большевиков)». Это не казалось смешным — казалось вещим.
Три кита Архипелага: котловка, бригада и два начальства[ред.]
Коммунисты искали новый стимул для труда — сознательность и энтузиазм. Но субботники оказались судорогой самоотверженности, а не началом новой эры. Тогда в ход пошло «внеэкономическое принуждение», а лагерный изобретатель по фамилии Френкель подбросил в эту систему котловку. Котловка означала перераспределение хлебного пайка: за средний паёк зэк должен был ещё и поработать, а дополнительные граммы хлеба зарабатывались выработкой сверх нормы. Человек не умел соразмерить ничтожную подачку и цену, которую платил за неё здоровьем и жизнью.
Два начальства – это молот и наковальня, и куют они из зэка то, что нужно государству, а рассыпался – смахивают в мусор... Два начальства – это два терзателя вместо одного, да посменно...
Вторым китом была бригада. Она служила инструментом психологического давления, слежки и понукания. Бригадиры — «бугры» — должны были справляться с людьми в отсутствие конвоя. Жестокий бригадир из Кемерлага по фамилии Переломов не пользовался языком — только дрыном. Однако бригада могла становиться и естественной ячейкой взаимоподдержки — особенно небольшие специализированные бригады электриков, плотников, слесарей. Разумный бригадир из «кулацких» сыновей — например, Павел Баранюк — умел защищать своих людей, добывать лишнюю пайку и держаться против начальства. Третьим китом было двойное начальство: производственное и лагерное. Оба плана — план производства снизить расходы на зарплату и план МВД получить с производства максимальный заработок — сталкивались лбами, и это столкновение сплющивало человека. При этом оба начальства вовсе не враждовали между собой: когда нужно было прижать зэка, они действовали заодно.
Тухта как четвёртый кит. История В. Г. Власова и разрастание системы фиктивной отчётности[ред.]
Три кита подвело под Архипелаг Руководство: котловку, бригаду и два начальства. А четвёртого и главного кита – тухту – подвели туземцы и сама жизнь... без тухты и аммонала не построили б Канала.
Государственные нормы были рассчитаны не для реальной жизни, а для некоего лунного идеала: даже здоровый, сытый и бодрый человек не мог их выполнить. Что же говорить об измученном, голодном арестанте? Выходом стала тухта — фиктивная отчётность, приписки в нарядах. Записывалась копка траншей, которых не было, ремонт станков, не выходивших из строя, смена целёхоньких столбов. Это делалось не по наущению начальства, а самими заключёнными — бригадирами, нормировщиками, плановиками, — потому что иначе нельзя было выжить.
Одним из тех, кто умело использовал тухту во благо своих товарищей, был Василий Григорьевич Власов, уже знакомый рассказчику по Кадыйскому процессу. В 1940-е годы на одной из устьвымских лесных командировок он совмещал должности нормировщика и плановика. Особенно суровой зимой бригады лесорубов выполняли норму лишь на 60 процентов, но Власов приписывал им 125 — и на повышенных пайках люди перестояли зиму, работы не останавливались. Когда начальник лагеря обнаружил недостачу восьми тысяч кубометров леса и вызвал Власова, тот предложил послать новую комиссию под своим председательством — и, не выходя из кабинета, составил акт, «нашедший» весь лес. Когда весной начальник снова потребовал объяснений, Власов не стал отпираться, но указал: наказывать его сейчас — значит лишиться единственного человека, который держит всё производство. Затем он подготовил грамотную техническую записку в Управление, доказав, что вывозить восемь тысяч кубометров по болотистому лесу нерентабельно, а через год они станут некондиционными. Управление согласилось и списало лес. Стволы были свалены, съедены, списаны — и снова гордо стояли, зеленея хвоей.
С 1947 года на лесоповалах ввели комплексные бригады: лесорубов объединили с возчиками, и бригаде засчитывался не поваленный, а вывезенный лес. Казалось, тухта должна была исчезнуть. Вместо этого она расцвела и охватила всю цепочку: лагерный сдатчик приписывал кубометры на катище, приёмщик сплавной конторы принимал тухту обратно, чтобы прокормить своих вольных рабочих, биржа на выкатке снова принимала фиктивные объёмы, лесозавод и склад готовой продукции подхватывали эстафету приписок. Тухта переписывалась из года в год, при инвентаризациях все всё понимали. Часть её ежегодно «гибла» от хранения и списывалась. Часть грузилась в вагоны как реальный лес — и где-нибудь в далёком городе получатель обнаруживал недогруз, слал рекламацию, которая тонула в море бумаг. Парадоксально, но из-за тухты на выкатке к осени у сплавной конторы образовывались реальные излишки леса — и поздней осенью этот никому не нужный лес спускали в Белое море. Рассказчик подводил итог: нельзя государству быть слишком лютым и толкать подданных на обман. Вся эта система держалась не на желании нажиться, а на простом стремлении выжить.