Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3/Глава 18
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
Глава посвящена культурно-воспитательным частям (КВЧ) в лагерях ГУЛАГа. Рассказчик утверждает: ни один заключённый не перевоспитался через КВЧ.
В 1920–30-е годы КВЧ организуют соцсоревнования, агитбригады, товарищеские суды, политбеседы и лагерные газеты. Воспитателей набирают из уголовников, остриё работы направлено против «политических». Со временем эти формы исчезают.
Заключённые пытаются вырваться через изобретательство, посылая проекты в Москву: один предлагает охранять зону инфракрасными лучами, другой шлёт проект «Распад Атомного Ядра». Настоящие учёные томятся на общих работах.
Художники пишут копии картин для начальства, композитору сжигают ноты, прозаики гибнут — прозу невозможно хранить в голове. Миллионы интеллигентов оказываются в шкуре рабов:
Так впервые в мировой истории... слились опыт верхнего и нижнего слоёв общества! Растаяла очень важная, как будто прозрачная, но непробиваемая прежде перегородка, мешавшая верхним понять нижних...
Но носители слившегося опыта погибают, и небывалая литература остаётся ненаписанной. При лагерях действуют крепостные театры с известными артистами. Рассказчик пытается попасть в ансамбль, но безуспешно, и остаётся в самодеятельности на Калужской заставе.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
КВЧ в расцвете: организация и методы воспитания заключённых[ред.]
Назначение КВЧ и её воспитательный аппарат[ред.]
Принято говорить, что всё возможно в ГУЛАГе... Но если с сияющими глазами станут вам рассказывать, что кто-то перевоспитался казёнными средствами через КВЧ, – уверенно отвечайте: брехня!
Так рассказчик начинал разговор о Культурно-Воспитательной Части — особом органе, созданном советской властью, чтобы лагеря не выглядели «притонами разврата» и «рассадниками рецидивистов», как некогда называли царские тюрьмы. Перевоспитание в ГУЛАГе, конечно, происходило — под влиянием обстоятельств и друг друга, — но никто и никогда не перевоспитался именно через КВЧ.
КВЧ возникла в 1920-е годы под названием ПВЧ (Политико-Воспитательные Части), а с 1930-х годов получила нынешнее имя. Она должна была заменить тюремных священников и богослужения. Начальник КВЧ был из вольнонаёмных и пользовался правами помощника начальника лагеря. Воспитателей набирали по норме один на двести пятьдесят заключённых — обязательно из «социально близких» слоёв: воров с двумя-тремя судимостями, городских мошенников, растратчиков. Интеллигенция считалась мелкой буржуазией и к воспитательной работе не допускалась. Такой воспитатель, сам освобождённый от производственного труда, шёл в барак к осуждённым по 58-й статье и проводил беседу о роли труда в исправлении. Из тех же «социально близких» формировался актив КВЧ, однако активисты от работы не освобождались и лишь надеялись со временем занять место воспитателя. Главным принципом работы воспитателя было острие против политических заключённых: КВЧ не имела права ареста, но могла просить администрацию, а воспитатель систематически докладывал о настроениях заключённых — так культурно-воспитательная работа незаметно переходила в оперативно-чекистскую.
Многообразие форм работы: лозунги, агитбригады, товарищеские суды[ред.]
В то счастливое время над мрачными просторами и безднами Архипелага реяли Музы – и первая, высшая среди муз – Полигимния... Как это всё украшало жизнь заключённых, как помогало им тянуться к свету!
В конце 1920-х — начале 1930-х годов, в лучшие годы КВЧ, формы работы были необычайно разнообразны. Организовывалось соревнование и ударничество, проводились культпоходы, добровольные сборы средств на самолёты, подписка на займы, субботники. Лозунги украшали бараки: «Отличной бригаде — хвала и почёт! Ударно работай — получишь зачёт!» или «Трудись честно, дома ждёт тебя семья!» — последний был особенно психологически выверен: тревожил тех, кто забыл о семье, успокаивал тех, кто тревожился, и напоминал, что семье нужен только честный лагерный труд. Агитбригады выезжали на штрафные участки и давали концерты, после которых, по официальной версии, рецидивисты немедленно бросали карты и рвались на работу. Группы ударников посещали штрафной изолятор, укоряли отказчиков и объясняли выгоды выполнения норм, а агитбригада пела о том, что «чтобы лучше нам жить, чтобы есть, чтобы пить — надо лучше нам землю рыть». Желающих тут же переводили в ударный барак и кормили — вот и весь успех искусства. Товарищеские суды, составленные из убийц, блатарей и растратчиков, разбирали прогулы, симуляцию, плохое отношение к инвентарю и ходатайствовали о лишении свиданий, передач или этапировании неисправимых. Особенно ценилось то, что инициатива наказания исходила от самих заключённых.
Лагерная печать как инструмент воспитания и контроля[ред.]
Важнейшим инструментом воспитания считалась печать. Стенные и многотиражные газеты с бесстрашными лагерными корреспондентами бичевали недостатки заключённых, помещали фотографии ударников, вскрывали вылазки классового врага. Громкоговорители на каждом столбе и в каждом бараке не умолкали от подъёма до отбоя, сообщая о ходе работ, передовых и отстающих бригадах. Газета архангельского домзака в 1931 году рисовала картину изобилия: «плевательницы, пепельницы, клеёнка на столах, громкоговорящие радиоустановки, портреты вождей и ярко говорящие о генеральной линии партии лозунги на стенах — вот заслуженные плоды, которыми пользуются лишённые свободы». Та же газета полугодом позже сообщала: «Все дружно, энергично принялись за работы… Выполнение промфинплана поднялось… Питание уменьшилось и ухудшилось». Основой всей культурно-воспитательной работы оставался принцип: не предоставлять заключённого самому себе, чтобы он никогда не выходил из-под воспитательного воздействия — и особенно чтобы осуждённые по 58-й статье не задумывались о политике.
Упадок КВЧ: ледниковый период[ред.]
Что исчезло с приходом ледникового периода[ред.]
Всё это великолепие оказалось недолговечным. С наступлением «ледникового периода» — резкого ужесточения режима в середине 1930-х годов — облетели лепестки нежных начинаний. Исчезли ударничество и соцсоревнование, лагерные газеты, штурмы и субботники, культсоветы и товарищеские суды, ликбез и профтехкурсы. Громкоговорители и портреты вождей велели убрать из зон. Лозунги стали самыми простыми: «выполним», «перевыполним». Художественно-поэтическая форма агитации перестала цениться, возможности эстетического воспитания резко сузились.
Жалкие остатки: мёртвые клумбы, формальные беседы, ящики для жалоб[ред.]
То, что осталось от КВЧ, выглядело жалко. На одной из воркутинских зон начальник КВЧ, желая украсить территорию, объявлял воскресники: заключённые выкладывали «клумбы» из мхов, лишайников, битого стекла и кирпичной щебёнки, огораживая их штукатурной дранкой. Через два месяца дожди смывали всё, и на следующий год начинали сначала. Политические беседы превратились в формальность: приезжавший лектор без среднего образования читал о борьбе греческих патриотов, а в конце одна из заключённых простодушно спрашивала: «А скажить — а кому бы нам написать?..» — и положительный эффект лекции сводился на нет. На видных местах зоны висели буровато-окрашенные ящички с надписями «Верховному Совету СССР», «Генеральному Прокурору» и другими — пиши, у нас свобода слова, а уж разберутся, что куда направить. Реальные функции КВЧ свелись к пометкам на заявлениях, раздаче писем, подшивке газет и помощи оперуполномоченному — неофициальной, разумеется.
Изобретательство как форма побега[ред.]
Среди обычных нормальных людей изобретателей (как и поэтов) – гораздо больше, чем мы догадываемся. А в лагере их – сугубо. Надо же освобождаться! Изобретательство есть форма побега...
В ящики для жалоб бросали не только прошения о помиловании, но и изобретения — грандиозные проекты, которые должны были перевернуть технику и освободить автора из лагеря. Один радист из Ховринского лагеря обнаружил, что запах чеснока отклоняет стрелку компаса, и предложил передавать запахи на расстояние с помощью высокочастотных колебаний — правительство не усмотрело военной выгоды и отказало.
Трушляков на шарашке, вынужденные показания немецких пленных и проект РАЯ[ред.]
Некоторых изобретателей всё же вывозили на шарашки. Трушляков, бывший советский лейтенант, контуженный в Севастополе и прошедший Освенцим, сумел заинтересовать начальство и попал в научно-исследовательский институт для заключённых.
Он оказался настоящим фонтаном идей: едва начальство отвергало одно изобретение, он выдвигал следующее. Ему поручили разработать поглотитель радара, и рассказчик был прикомандирован к нему в качестве математика. Задача состояла в том, чтобы доказать: электромагнитная волна потеряет всю энергию при многократных преломлениях в многослойном покрытии самолёта или танка. Ни рассказчик, ни сам Трушляков ничего не смогли сделать. Вскоре Трушляков запросил в библиотеке «что-нибудь из техники межпланетных путешествий» — и был сброшен обратно в лагерь. Среди немецких военнопленных оперчекисты выявляли инженеров и техников, брали с них подписку о неразглашении и требовали письменно изложить технические новинки своих производств. Немцы понимали ловушку слишком поздно и писали под угрозой никогда не вернуться на родину — но намеренно запутывали показания или описывали давно известные вещи. Из Воркуты пришёл проект под названием РАЯ — «Распад Атомного Ядра»: автор сетовал, что у американцев есть атомная бомба, и просил выслать ему инструкцию по радиоактивному распаду, после чего обещал быстро завершить проект.
Настоящие учёные в лагере: Чижевский, Страхович и безымянные жертвы[ред.]
Пока фантазёры слали прожекты, в лагерях изнурялись и гибли подлинные учёные. Александр Леонидович Чижевский за весь свой лагерный срок ни разу не попал на шарашку.
Его исследования связывали земные революции и биологические процессы с солнечной активностью — это не укладывалось в удобный распорядок наук и не давало очевидной военной пользы. Лишь после его смерти появились хвалебные статьи о его открытиях. Константин Иванович Страхович, крупный аэродинамик, после этапа из ленинградской тюрьмы работал подсобным рабочим в бане угличского лагеря.
После дистрофического поноса его поставили стражем при входе в мыльню — не пускать женщин иначе как голыми, без лифчиков и трусов. Женщины его просили, поносили и смеялись, прозвав Импотентом, — но он был непреклонен. Внезапно этого «Импотента» увезли руководить первым в стране проектом турбореактивного двигателя. О тех же, кому дали погибнуть на общих работах, — ничего не известно. Открытия, сделанные арестованными учёными, закрывались вместе с их арестом.
Искусство в лагере: люди, судьбы, несостоявшаяся литература[ред.]
На огонёк КВЧ: Лёва Г-ман, профессор Доватур, Гонтуар, художники и музыканты[ред.]
На тусклый огонёк КВЧ тянулись самые разные люди: одни — за бумагой или чернилами, другие — потереться среди новых людей, третьи — послушать и донести куму. Но были и такие, кого необъяснимо влекло сюда после изнурительного рабочего дня. Лёва Г-ман — недоучившийся студент автодорожного института, осуждённый за подделку хлебных карточек, — философствовал, играл в чеховских постановках и цинично рассуждал о жизни, крепко держась за неё ногтями. Однако когда начались лагерные суды, симпатичный Лёва выступил свидетелем обвинения.
Профессор Аристид Иванович Доватур, классический филолог, в лагере читал фельдшерам лекции по латыни и сиял у маленькой доски, как в лучшие университетские годы. Когда начальник лагеря назначил его заведующим пекарней, Доватур неделю ходил как приговорённый к смерти и умолял оставить ему латинские спряжения — и добился своего. Камилл Леопольдович Гонтуар, приехавший из Бельгии создавать Новый Театр ещё в первые революционные годы, сидел в углу КВЧ с неизменно трагическим видом. Художники были настоящими хозяевами при КВЧ: писали большие копии с открыток, малевали ковры с лебедями и закатами для офицерских квартир. Молодой композитор после отбоя играл при свече на собственном рояле, привезённом в лагерь, и записывал сонату о лагерях — пока начальник лагеря не явился и не сжёг ноты на свече.
Пепел отпал от листа и мягко опустился на клавиши. Старый чекист не ошибся: эта соната действительно писалась о лагерях... Если объявится в лагере поэт, – разрешается ему... делать подписи...
Судьба прозы в ГУЛАГе и теория четырёх сфер мировой литературы[ред.]
Обо всём объёме происшедшего, о числе погибших и об уровне, которого они могли достичь, – нам никогда уже не вынести суждения. Никто не расскажет нам о тетрадках, поспешно сожжённых перед этапом...
Проза в лагере была обречена: слишком крупна, слишком связана с бумагой. Стихи ещё можно было хранить в памяти, но прозу не расскажешь прежде времени. Тех, кто всё же пытался писать, настигали обыски и карцер. Рассказчик выделял четыре сферы мировой литературы: верхние изображают верхних, верхние — нижних, нижние — верхних, нижние — нижних. Архипелаг ГУЛАГ впервые в истории в таких масштабах слил опыт верхнего и нижнего слоёв: миллионы образованных людей оказались в шкуре раба без надежды на возврат. Исчезла жалость, ослеплявшая прежних соболезнователей, — и впервые русский образованный человек мог писать о крепостном мужике изнутри. Но именно тогда у него не стало ни карандаша, ни бумаги, ни времени. Носители слившегося опыта умерли, и невиданная литература погреблась под чугунной коркой Архипелага.
Художественная самодеятельность: хор, крепостные труппы, история Давиденкова[ред.]
Самодеятельность жила судорожными приливами и отливами. Хор набирали по приказу начальника КВЧ, и в смешанных зонах он разрастался непомерно — не из любви к пению, а ради двух часов после отбоя, когда участникам разрешалось передвигаться по зоне. Николай Давиденков, литератор, организовал в Кривощёковском лагере драмкружок и раздобыл патриотическую пьесу о Наполеоне в Москве.
Репетиции шли с энтузиазмом, но разразился скандал: другие заключённые потребовали убрать исполнительницу главной роли — бывшую учительницу, остававшуюся на оккупированной территории. Режиссёр не мог её защитить. Через два дня самого Давиденкова увели в наручниках — за попытку передать за зону что-то письменное. Позднее выяснилось, что в годы войны он был капитаном РОА, писал прозу и стихи. Попав в советские руки, получил расстрел, заменённый на двадцать пять лет, а затем — новый расстрел, уже не заменённый. В мае 1950 года он успел переслать последнее письмо со стихами.
Не надо чистого белья,
Не открывайте дверь!
Должно быть, в самом деле я
Заклятый дикий зверь!
Не знаю, как мне с вами быть
И как вас величать:
По-птичьи петь, по-волчьи выть,
Реветь или рычать…?
Известные советские артисты в ГУЛАГе. Семья Глазнек и ансамбль московского УИТЛК[ред.]
При крупных лагерных управлениях существовали настоящие крепостные театры. Самый знаменитый держал один из полковников МВД, ревниво следивший, чтобы ни один известный артист не миновал его труппы. Через Архипелаг прошли певец Вадим Козин, артистки кино, тенор Печковский, пианист Всеволод Топилин. Ансамбль Московского УИТЛК однажды оказался на Калужской заставе, где сидел рассказчик.
И этот груз тюрьмы, это сознание, что ты – крепостной, что завтра же гражданин начальник за плохую игру... может послать тебя в карцер... – каким дополнительным жерновом должно оно лечь...
В ансамбле выступал Освальд Глазнек — один из старейших вахтанговцев, осуждённый вместе с женой за то, что провёл годы войны на своей малой родине в Риге.
Его жена Изольда Викентьевна исполняла в ансамбле необычный импрессионистический танец в посеребрённом тёмном костюме — духовное, мистическое действо, запомнившееся рассказчику навсегда. Внезапно её взяли на этап и разлучили с мужем: старуха не оправдывала своей пайки. Освальд пришёл к товарищам в состоянии полубезумия, вспоминал всю жизнь и говорил, что прожил бы её иначе. Рассказчик так и не попал в ансамбль, о чём долго сожалел, — но позднее узнал, что артисты ехали на концерт и попали под поезд. Он снова убедился, что неисповедимы пути Господни и что страстно добиваться ненужного — значит отчаиваться от удач, которые были неудачами.