Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3/Глава 9
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
Солженицын рассматривает явление «придурков» — заключённых ГУЛАГа, сумевших избежать общих работ. Среди выживших долгосрочников по 58-й статье придурками были девять из десяти. Они делятся на зонных (повара, кладовщики, нарядчики, бухгалтеры) и производственных (инженеры, прорабы, нормировщики). Зонные придурки обладают властью над питанием и бытом работяг.
Рассказчик ставит моральный вопрос: придурочьи посты — ключевые звенья эксплуатации, а выживание придурка всегда за чей-то счёт.
Он описывает свой лагерь на Калужской заставе в Москве: соврав, что он нормировщик, ненадолго стал «заведующим производством», но был разжалован. В «комнате уродов» жили авиационный генерал Беляев — брезгливый аристократ, генерал МВД Зиновьев — педант и карьерист, запуганный доктор Правдин, инженер Орачевский, посаженный за улыбку, и крестьянин Прохоров, осуждённый за жалость к голодным.
Солженицын размышляет, кто является подлинным интеллигентом: не тот, кто работает не руками, а тот, чья мысль неподражательна. Нечем превозноситься перед работягой за то, что избежал физического труда, — всё плохое на Архипелаге делается через самих заключённых.
Вспоминаю и я одно за другим эти страшные воскресенья лета 1943 года... – «Лёгкий завтрак»? Конечно понимаю. Это – ещё в темноте, в траншее, одна банка американской тушёнки на восьмерых и – ура! за Родину!
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Придурок — первое лагерное понятие; статистика и масштаб явления[ред.]
Одним из первых понятий, которое узнавал новичок, попавший в лагерь, было слово «придурок». Так туземцы называли тех, кто сумел уйти с общих работ или вовсе не попасть на них. Придурков на Архипелаге было немало: официальные нормы постоянно превышались из-за огромного числа желающих спастись и неумелого хозяйствования лагерного начальства. По статистике НКЮ 1933 года, обслуживанием мест лишения свободы занимались около 22% заключённых, то есть примерно каждый шестой. Но реальная доля придурков была ещё выше, если учитывать производственных придурков и текучесть состава. Самое же главное состояло в том, что среди выживших долгосрочников из числа осуждённых по 58-й статье придурки составляли, по оценке автора, девять десятых.
Почти каждый зэк-долгосрочник, которого вы поздравляете с тем, что он выжил, – и есть придурок. Или был им большую часть срока. Потому что лагеря – истребительные, этого не надо забывать.
Зонные придурки: иерархия, привилегии и кастовая отчуждённость[ред.]
Всякий, кто не выходил из жилой зоны на рабочий день, считался зонным придурком. Рабочие хоздвора — слесари, столяры, печники — уже жили значительно легче простых работяг: не стояли на разводе, не мёрзли под конвоем, имели доступ к обогревалке. Сапожник и портной занимали в лагерной иерархии место, сопоставимое с доцентом на воле, тогда как настоящий доцент в лагере был никем. Прачки, санитарки, кочегары и дневальные относились к придуркам низшего класса — им приходилось работать руками, хотя они всегда были сыты. Истинными зонными придурками считались повара, хлеборезы, кладовщики, врачи, парикмахеры, нарядчики, бухгалтеры и инженеры зоны. Они не только были сыты и одеты в чистое, но и обладали властью над тем, что нужно человеку, — а значит, и над людьми. Со временем придурки уединялись в небольших комнатах, ели нечто избранное, обсуждали лагерные назначения и судьбы бригад, держась подальше от серой массы работяг. По кастовому неразумию они старались отличиться даже одеждой: если в лагере преобладали чёрные телогрейки, они добывали синие, и наоборот. Чем больше начальник полагался на зонных придурков, тем сильнее становилась их клика и тем полнее они распоряжались судьбами прибывающих и отправляемых на этап.
Производственные придурки и неопределённость границ[ред.]
Производственные придурки — инженеры, техники, прорабы, нормировщики, бухгалтеры — строились на развод и шли в конвоируемой колонне, однако их положение на производстве было льготным и не требовало физических испытаний. От многих из них зависели труд, питание и жизнь работяг. Конструкторы, геодезисты и мотористы занимали промежуточное положение: они не разделяли губительной власти над людьми и жили почти как работяги, лишь в производственной зоне имея тепло и покой. В рабочих кабинетах, оставшись без вольных, они откладывали казённую работу и толковали о сроках, о прошлом и будущем, а больше всего — о слухах, что Пятьдесят Восьмую скоро снимут на общие работы.
Пятьдесят Восьмая на придурочьих местах: гулаговские инструкции и вынужденные исключения[ред.]
Гулаговские инструкции строго запрещали лицам, осуждённым по 58-й статье, занимать какие-либо привилегированные посты — ни в жилой зоне, ни на производстве. Теоретическое обоснование сводилось к тому, что социально чуждых почти невозможно исправить, а если и можно — то лишь тяжёлым физическим трудом. Однако на практике лагерные начальники прекрасно знали: среди бытовиков и уголовников не было и пятой доли таких специалистов, как среди политических. Врачи и инженеры были почти сплошь из Пятьдесят Восьмой. Поэтому, в скрытой оппозиции к официальной теории, работодатели исподволь расставляли политических на придурочьи места. Но при каждом обновлении инструкции или приезде проверочной комиссии Пятьдесят Восьмую одним взмахом руки начальника гнали на общие работы. Месяцами выстроенное благополучие рассыпалось в один день. Особенно изматывали не сами выгоны, а вечные слухи об их приближении, отравлявшие всё существование придурков-политических. Минует комиссия — и инженеров снова тихонько вытаскивали на придурочьи места, чтобы при следующей комиссии снова прогнать.
Моральный вопрос о придурках: дискуссия и её подавление[ред.]
Прошли годы и десятилетия. Выжившие начали осмыслять лагерный мир при свете человеческой совести, и одним из главных моральных вопросов стал вопрос о придурках.
И один из главных моральных вопросов здесь – о придурках. Выбирая героя лагерной повести, я взял работягу, не мог взять никого другого, ибо только ему видны истинные соотношения лагеря...
Этот выбор и резкие высказывания в повести задели многих бывших придурков. Появились и «записки придурка», самодовольно утверждавшие изворотливость как главную добродетель выживания. Вспыхнула короткая дискуссия о моральности придурочьего положения, однако её быстро притушили: никакой информации не давали просветиться насквозь, никакой дискуссии — обойти все грани предмета. Она ушла из журнальных статей в частные письма. Бывшие придурки и их интеллигентные друзья возмущались: неужели прославляется рабский труд? Неужели надо делать то, чего хочет гулаговское начальство? Автор же считал неблагородным гордиться тем, что удалось уклониться от физического труда, устроившись на канцелярскую работу, — ведь Ивану Денисовичу этого выхода не было.
Право работяги не ненавидеть свой труд: история Чульпенёва и авторский опыт[ред.]
В подтверждение своей мысли автор привёл почти невероятную историю Павла Чульпенёва.
Чульпенёв семь лет подряд работал на лесоповале на штрафном лагпункте — и выстоял. Начальник ОЛПа кормил рекордистов баландой досыта и разрешал им после полного рабочего дня работать ночью на кухне как премию. Чульпенёв мыл котлы, топил печи, чистил картошку до двух часов ночи, потом наедался и спал три часа не снимая бушлата. Он овладел приёмом «сплошного повала»: первый хлыст валился так, чтобы не провисал и легко раскряжёвывался, все последующие укладывались один на другой, сучья попадали в один-два костра. Услышав о канадских лесорубах, которые на спор вгоняют падающим стволом кол в землю, Чульпенёв загорелся — и у него вышло. Автор задался вопросом: как можно семь лет работать, не вникнув в интерес самой работы?
Такова природа человека, что иногда даже горькая проклятая работа делается им с каким-то непонятным лихим азартом. Поработав два года и сам руками, я на себе испытал это странное свойство...
Автор испытал это на каменной кладке, в литейном деле, в плотницкой работе. Он считал, что Ивану Денисовичу можно позволить хотя бы иногда не тяготиться своим неизбежным трудом.
Кто держит Кащееву цепь: придурки как ключевые звенья системы эксплуатации[ред.]
Ведь все значительные придурочьи места суть звенья управления лагерем... Это как раз те особо откованные звенья цепи, без которых... развалилась бы вся цепь эксплуатации, вся лагерная система!
Автор ставил неудобный вопрос: почему же придурки не отказались от своих постов и не развалили Кащееву цепь? Нормировщики, прорабы, технологи, машинистки — каждый из них так или иначе участвовал в общей системе принуждения. Машинистка, печатавшая обвинительные заключения для оперуполномоченного, слесарь, укреплявший решётку БУРа, плановик, способствовавший плановой эксплуатации, — все они были звеньями одной цепи. Автор не понимал, чем интеллигентный рабский труд чище и благороднее рабского физического. Зонные придурки нередко объедали работяг: недовешивали хлеб, крали сахар, не давали жирам и мясу попасть в общий котёл. Честная заведующая пекарней Наталья Мильевна Аничкова попыталась прекратить незаконную выдачу хлеба за зону, но система сломила её: хлеб стал выходить непропечённым, мука задерживалась, и в итоге ей пришлось сдаться.
Автор как завпроизводством: взлёт и падение карьеры; комната уродов[ред.]
Рассказчик и автор описал собственный лагерный опыт на Калужской заставе в Москве.
Прямо на вахте, при поступлении в новый лагерь, он соврал, что является нормировщиком. Начальник участка — высокий хмурый горбун за пятьдесят, деловой и жёсткий, — опросил этап прямо ночью и уже к утру решил, кого куда.
Невежин назначил рассказчика не нормировщиком, а «заведующим производством» — старше нарядчика и начальником всех бригадиров. Однако на той же неделе Невежина сняли за воровство стройматериалов. Сменивший его лейтенант остался недоволен рассказчиком и вскоре изгнал его на общие работы — в бригаду маляров. Тем не менее рассказчик на несколько месяцев сохранил место в привилегированной комнате придурков: там стояли обычные кровати вместо вагонок, была тумбочка и полулегальная электрическая плитка. Именно эта комната, которую автор назвал «комнатой уродов», открыла ему людей, с которыми он никогда иначе не сблизился бы.
Генерал Беляев: гордость и брезгливость советского генерала первого поколения[ред.]
Генерал-майор авиации Александр Иванович Беляев выделялся из всей лагерной колонны ростом, стройностью и дорогим кожаным пальто иностранного производства.
Даже в лагерной колонне он умел показывать, что не имеет никакого отношения к окружающей его «лагерной мрази». Каждую хлебную пайку он брал как грязную жабу и обрезал ножом со всех шести сторон, а обрезки выбрасывал в помойное ведро, не отдавая голодным соседям. Когда рассказчик спросил, почему он не даёт хлеб Прохорову, генерал гордо ответил, что болезненно воспринимает человеческое унижение. Каждый день в час пополудни жена привозила ему в термосах горячий обед, приготовленный на домашней кухне. По воскресеньям они виделись на вахте, и жена всегда уходила в слезах: генерал вымещал на ней всё накопившееся за неделю. Беляев был убеждён, что в лагере из ста человек восемьдесят подлецов, и обещал, что на воле не узнает никого из здешних. Он охотно говорил о себе — о поездке в Англо-Египетский Судан, о своей миссии в США во время войны, — но ни разу не рассказал ни об одном боевом вылете. Ему дали пять лет, очевидно в связи с американской командировкой. Рассказчик размышлял: эти Гималаи самоуверенности усвоены советским генералом первого поколения, который в Гражданскую войну был, наверно, парнем в лапоточках. Впоследствии Беляева ночью увезли в Потьму, где, по слухам, он очень опустился и разносил баланду.
Зиновьев: генерал МВД в футляре; Правдин — перепуганный вусмерть доктор[ред.]
Павел Николаевич Зиновьев тоже хотел наладить доставку обеда в термосе, но средств не хватало.
Он подолгу рассказывал о своей богатой квартире, смакуя каждую подробность ванной. Зиновьев не ходил в столовую, но велел Прохорову носить баланду в комнату и прожаривал пайку над плиткой, уничтожая микробов. При этом он не мог удержаться от мягкого попрошайничества у соседей. Педантичный и мелочный, он нервничал из-за любого нарушения дисциплины и делал замечания, хотя в ответ получал лишь насмешки. Когда Зиновьев ничем не был раздражён, он становился у окна, глядел на Нескучный сад и напевал.
Когда Павел Николаевич ничем в комнате не был раздражён и умеренно грустен, он становился у окна и, глядя на парк, напевал негромко, приятно:
О засни, моё сердце, глубоко!
Не буди, не пробудишь, что было...
Доктор Правдин, невропатолог семидесяти лет с огромной маститой головой и серебряной сединой, производил впечатление человека, достойного украсить обложку лучшего медицинского журнала.
Однако годы советской медицины — комиссии, экспертизы, бесконечные подписи под документами, каждая из которых могла стоить головы, — перепугали его до потери воли. В лагере он не мог настоять ни на чём: ни на чистоте в столовой, ни на нормальной работе санчасти. Однажды его заставили написать справку о санобработке этапа, которого на самом деле не было. После этого Правдин не спал всю ночь, курил папиросу за папиросой и под конец пошёл советоваться к дежурному надзирателю — неграмотному питекантропу со звёздочкой на фуражке — о том, дадут ли ему второй срок. Осуждённый по статьям 58–10 и 11 как агитатор и организатор, он на третьем году заключения всё ещё верил в скорую щедрую амнистию и в процветание колхозов. Рассказчик задался вопросом: была ли такая судьба лишь личной трагедией или отражала судьбу целого пласта русской духовной жизни, сломленного страхом?
Орачевский и Прохоров: кто истинно интеллигент; итоги и выводы автора[ред.]
Инженер Орачевский был грубоватой наружности и не слыхал ни о старой итальянской живописи, ни о новой французской.
Зато он один был искренне предан строительству и мог с интересом говорить о нём во внерабочее время. Узнав, что зэки сломали готовые перегородки на дрова, он схватился за голову. Однажды он принёс в комнату замёрзшую, но живую оранжево-чёрную бабочку, пережившую девятнадцатиградусный мороз, и все замолчали вокруг неё. Посадили Орачевского за улыбку: он улыбнулся, показывая что-то в «Правде» коллеге, а сам факт улыбки над центральным органом партии был признан святотатством. Мужик Прохоров — дородный, тяжелоступный, хмурый бывший председатель сельсовета — носил котелки генералам без угодливости, с суровым достоинством.
Посадили его за жалость: будучи председателем сельсовета в военное время, он стал жалеть голодный народ и перерасходовал хлебные талоны сверх инструкции — получил десять лет. Размышляя о соседях по комнате, автор пришёл к выводу: интеллигент — не тот, кто занимается умственным трудом, а тот, чьи интересы и воля к духовной стороне жизни настойчивы и постоянны вопреки внешним обстоятельствам, чья мысль неподражательна. В этом смысле Орачевский и Прохоров были ближе к подлинной интеллигентности, чем блестящие генералы. Итоговый вывод автора был горьким: выживание в лагере почти всегда означало выживание за чей-то счёт.
Как говорит благодарно-виновно старый лагерник... если я сегодня жив – значит, вместо меня кого-то расстреляли в ту ночь... значит, мне достались те лишние двести граммов хлеба, которых не хватило умершему.
Кукос — инженер новой советской формации; лёгкий завтрак и военные воскресенья[ред.]
После отъезда Беляева в комнату въехал новый завпроизводством — Александр Фёдорович Кукос.
Кукос представлял первую волну советских инженеров, воспитанных уже после революции. Как специалист он уступал инженерам прежней формации, как человек культуры — был комичен: путал названия книг, спорил о высшей математике, не зная её, щеголял пятью немецкими фразами. Зато он добивался уменьшения пайков и лишения свиданий, выжимая из заключённых максимум, — и лагерное начальство им восхищалось. Эти методы были свойственны ему ещё до лагеря. Рассказывая о воскресеньях лета 1943 года — ресторан «Прага», шампанское на крыше, шёлковое платье, сосновый лес на даче, «лёгкий завтрак с красным вином на веранде», — он весь светился от сладости воспоминаний. Рассказчик же вспоминал те же воскресенья иначе: 4 июля на рассвете затряслась земля на Курской дуге, 11 июля тысячи свистов разрезали воздух — начиналось наступление на Орёл. «Лёгкий завтрак» для него означал одну банку американской тушёнки на восьмерых в тёмной траншее — и вперёд.