Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3/Глава 10
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
В СССР упразднили «политических заключённых». Вместо них появились «враги народа» по 58-й статье. Рассказчик приводит абсурдные примеры посадок: портной вколол иголку в газетное фото Кагановича, продавщица записала число на лоб Сталина, глухонемой повесил пиджак на бюст Ленина — всем дали по 10 лет. Смысл массового террора — бить подряд, чтобы зацепить тех, кого иначе не выловить.
Следователям хватало стандартных обвинений: дискредитация вождя, антисоветская агитация, симпатия к Троцкому. Самый доступный — десятый пункт: его мог заработать любой, от школьника до старухи. Миллионы невинных заполнили лагеря.
Вероятно, это небывалое событие в мировой истории тюрем: когда миллионы арестантов сознают, что они – правы, все правы и никто не виновен. (С Достоевским сидел на каторге один невинный!)
Основную массу заключённых составляли обыватели — разобщённые, неспособные к сопротивлению. Но были и настоящие политические: христиане шли на смерть, не отрекаясь от веры; епископ Лука (Войно-Ясенецкий) отказался снять сан ради карьеры хирурга; инженера Пальчинского расстреляли. Троцкисты вели голодовки на Воркуте, но их обманули и уничтожили.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Отмена политических и абсурд 58-й статьи: народ — враг самому себе[ред.]
Советская власть упразднила само понятие «политический заключённый». Официальная логика была проста: раз установилась всеобщая справедливость, никаких политических быть не может. Тех, кого сажали, называли «каэрами» — контрреволюционерами, а со временем — «врагами народа». Это звучало весомее и убедительнее. Рассказчик и автор этих страниц горько замечал, что если сосчитать всех осуждённых по 58-й статье и прибавить к ним членов их семей — изгнанных, унижаемых, подозреваемых, — то придётся признать нечто небывалое в истории.
Если бы счесть по обзору наших Потоков всех посаженных по этой статье... то с удивлением надо будет признать, что впервые в истории народ стал враг самому себе, зато приобрёл лучшего друга – тайную полицию.
В лагерях ходил анекдот о деревенской бабе, которая никак не могла понять, почему её на суде называли «конным милиционером» — а это было слово «контрреволюционер», которое она просто не слышала прежде. Рассказчик уверял, что этот анекдот — чистая быль: именно такие люди и составляли большинство осуждённых по 58-й статье.
Анекдотические случаи посадок: портной, пастух, глухонемой и другие[ред.]
Реальные истории осуждённых по 58-й статье поражали своей нелепостью. Портной вколол иголку в газету на стене, попав в изображение Кагановича, — свидетель донёс, и портной получил десять лет за «террор». Продавщица записывала товар на газетном листе, и число кусков мыла пришлось на лоб товарища Сталина — снова десять лет. Тракторист утеплил ботинок листовкой о кандидате в Верховный Совет — уборщица хватилась листовок, нашла виновного, и тот получил десять лет за контрреволюционную агитацию. Заведующий сельским клубом отправил старика-сторожа нести тяжёлый бюст Сталина в одиночку; тот снял ремень, сделал петлю на шею бюсту и понёс через деревню — десять лет за «террор». Матрос продал англичанину самодельную зажигалку как сувенир — десять лет за «подрыв авторитета Родины». Пастух выругал корову «колхозной б…» — получил срок. Певица на самодеятельном вечере исполнила частушку с намёком — десять лет.
Особенно показателен был случай с глухонемым плотником: пока он стелил полы в клубе, набросил пиджак и фуражку на бюст Ленина — кто-то зашёл, увидел, и глухонемой получил десять лет за «контрреволюционную агитацию». Перед войной в Волголаге сидело множество деревенских неграмотных стариков из Тульской, Калужской и Смоленской областей — все по статье 58–10, то есть за антисоветскую агитацию, — а при подписании документов они ставили крестик. Солдат Максимов на политзанятии высказался о немецкой технике в контексте зимней кампании, и политрук поначалу хлопал, а потом СМЕРШ накрутил ему восемь лет за «восхваление немецкой техники».
Детей тоже не щадили: двое школьников, баловавшихся в клубе и случайно сорвавших плакат, получили сроки по 58-й — закон 1935 года устанавливал уголовную ответственность с двенадцати лет. Шестнадцатилетний школьник-чувашонок сделал орфографическую ошибку в лозунге стенгазеты — пять лет. В бухгалтерии совхоза кто-то красным карандашом приписал букву «у» к подписи «Сталин» в лозунге — посадили всю бухгалтерию. Гесель Бернштейн и его жена получили пять лет за домашний спиритический сеанс.
Механизм террора: стандартный набор обвинений, доносы и пункты 10 и 12[ред.]
Первый смысл массового террора в том и состоит: подвернутся и погибнут такие сильные и затаённые, кого поодиночке не выловить никак. И каких только не сочинялось глупейших обвинений, чтоб обосновать посадку...
Следователям не требовалось изощряться: существовал стандартный набор обвинений — дискредитация вождя, отрицательное отношение к колхозному строительству, к государственным займам, к Сталинской конституции, симпатия к Троцкому или к Соединённым Штатам. Эти «марки» наклеивались на любого, кто попадал под разнарядку оперуполномоченных. Доносы служили главным инструментом: невидимый лучик, направленный на врага, неизменно его уничтожал. Доносом пользовались в любовных спорах — убирали нежеланных супругов, соперниц, мстили бывшим возлюбленным.
Но 10-й пункт 58-й статьи – общедоступен... Заработать 10-й пункт можно зимой с таким же успехом, как и летом, в будний день, как и в воскресенье, рано утром и поздно вечером, на работе и дома...
Двенадцатый пункт — «знал, но не сказал» — был столь же общедоступен: для него не нужно было даже раскрывать рта. Достаточно было просто промолчать, и срок — те же десять лет плюс пять лет поражения в правах — настигал человека в его бездействии.
Конкретные жертвы: от профессора Журавского до Груши-пролетарки и пилота Дугласа[ред.]
Профессор математики просил три места в самолёте при эвакуации из Ленинграда — для себя, жены и больной свояченицы. Дали два. Он отправил женщин, сам остался. Власти истолковали это как намерение дождаться немцев — десять лет по статье об измене родине. Учитель английского языка рассказал жене и её подруге о голоде в приволжском тылу — подруга донесла на обоих: ему десять лет за агитацию, жене — десять лет за недонесение. Рабочий вслух сказал на отступлении 1941 года, что надо было меньше петь о непобедимости, — десять лет. Двое коммунистов забеспокоились, почему долго не собирают съезд партии, — по десятке каждому.
Груша-пролетарка двадцать три года проработала на стекольном заводе. Когда к их местности приближались немцы, она повесила иконы и вымыла полы — соседки донесли. Подобрала красивую немецкую листовку с картинкой и засунула в вазочку. Суд, учтя пролетарское происхождение, дал ей восемь лет лагеря и три года лишения прав. Муж погиб на фронте. Дочь, которую в техникуме постоянно допекали вопросами о матери, отравилась.
Гражданский лётчик, второй пилот «Дугласа», хранил полное собрание Есенина — уже этого было достаточно для обвинения, поскольку Есенин считался контрреволюционным поэтом. Вдобавок лётчик рассказывал, что в Восточной Пруссии люди жили сытно до прихода советских войск, а на диспуте в лётной части вступил в публичный спор с известным писателем по поводу отношения к немцам, предлагая быть помягче. Трибунал дал ему десять лет и пять лет поражения в правах.
Состав 58-й в лагерях: политическая шпана, теория классовой борьбы и разобщённость[ред.]
В прежней России политические и обыватели были – два противоположных полюса в населении... В СССР обывателей стали грести как «политических». И оттого политические сравнялись с обывателями.
В 58-ю статью попадали все, на кого не подбиралась бытовая статья: иностранцы, женившиеся на советских гражданках, бывшие партизаны, проворовавшиеся интенданты. Туда же шли целые семьи — жёны арестованных партийцев, дворянские и интеллигентские семьи, родственники духовных лиц. Чем больше мирных, далёких от политики людей втягивалось в эту мясорубку, тем серее и беспомощнее становилась Пятьдесят Восьмая.
Если это всё вместе собрать, то вот: брать вас можно ни за что, исправлять вас безцельно, в лагере определим вам положение униженное и доймём вас там классовой борьбой.
Теоретики советской пенитенциарной системы прямо писали, что исправление классово-чуждых элементов бесцельно. Уголовников — «социально близких» — натравливали на политических, лишали их передач, свиданий, права переписки. Специалистов не допускали к ответственной работе без «проверки», а лучших крестьян намеренно не посылали на сельхозработы. Круг замыкался: работай или не работай — тебя всё равно ненавидят и уничтожат чужими руками. Эти толпы случайных людей, согнанных за проволоку не по убеждениям, а швырком судьбы, не проявляли ни единства, ни боевого духа. Они усваивали лагерную философию разобщённости и взаимного обмана, перенимали блатной язык и блатные нравы. «Политическая шпана» — так назвала их одна из немногих настоящих политических заключённых.
Перешибли хребет Пятьдесят Восьмой – и политических нет. Влитых в свинское пойло Архипелага, их гнали умереть на работе и кричали им в уши лагерную ложь, что каждый каждому враг!
Истинные политические — христиане: безвестная гибель и несломленная вера[ред.]
Парадокс состоял в том, что именно тогда, когда политических официально не стало, они и появились — настоящие. Главным их отрядом оказались христиане: корявые, малограмотные, не умевшие составить воззвания, они шли в лагеря на мучение и смерть, только чтобы не отречься от веры. Они твёрдо знали, за что сидят, и лагерная философия к ним не прилипала.
За просвещённым зубоскальством над православными батюшками... и свистом блатных на пересылках – мы проглядели, что у грешной православной Церкви выросли всё-таки дочери, достойные первых веков христианства...
Среди них было особенно много женщин. Они погибали безвестно, миллионами, освещая вокруг себя лишь самое близкое пространство, как свеча. Архиерей Преображенский — человек с лицом Толстого и седой бородой — прошёл многолетние циклы тюрьмы, ссылки и лагеря. В 1943 году его вызвали на Лубянку и предложили войти в советский Синод. После стольких лет изнурения он отказался: это был не чистый Синод, не чистая Церковь — и вернулся в лагерь.
Выдающиеся личности среди истинных политических: епископ Лука, Пальчинский, Вавилов и другие[ред.]
Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий был одновременно выдающимся хирургом и православным епископом.
Он вёл ташкентскую клинику, читал лекции студентам в рясе с наперсным крестом и повесил в операционной икону. Патриарх Тихон назначил его ташкентским епископом. В двадцатые годы его сослали в Туруханский край, потом вернули, но кафедра и епархия оказались уже заняты. Он частно практиковал с дощечкой «епископ Лука», раздавая излишки заработка бедным. Во вторую ссылку его отправили не по 58-й, а по вздорному обвинению в подстрекательстве к убийству. В архангельской ссылке он разработал новый метод лечения гнойных ран. Киров лично уговаривал его снять сан в обмен на институт — епископ отказался. Третья ссылка — в Красноярский край. С началом войны он работал в сибирских госпиталях, применил свой метод и был удостоен Сталинской премии, которую согласился принять только в полном епископском облачении.
Инженер-учёный Пётр Акимович Пальчинский обладал поразительной широтой знаний: горное дело, экономика, портовое хозяйство, промышленная политика. Ещё студентом он был замечен жандармами как «вожак движения», участвовал в революции 1905 года, был осуждён на каторгу, бежал, годы провёл в эмиграции, изучая европейскую технику. Вернувшись, стал товарищем министра торговли и промышленности Временного правительства, а в октябрьские дни — начальником обороны Зимнего дворца. Большевики немедленно посадили его в Петропавловку, потом отпустили, снова арестовали, включили в список заложников. Тем не менее он продолжал работать — консультировал Госплан, преподавал в Горном институте. После героической тюремной стойкости его расстреляли без суда в 1929 году.
Академик Николай Иванович Вавилов за одиннадцать месяцев следствия перенёс четыреста допросов — и на суде в июле 1941 года не признал предъявленных обвинений.
Профессор-гидротехник Родионов, попав в заключение, отказался работать по специальности — самому лёгкому для него пути — и тачал сапоги. Он был мирным учёным, не готовившимся к борьбе, но упёрся в своих убеждениях против тюремщиков — и этого было достаточно, чтобы считать его истинным политическим.
Политическая молодёжь и троцкисты: отчаянная борьба, голодовки и их бесплодность[ред.]
С 1943–1944 годов в лагерях стала появляться политическая молодёжь — почти школьники, самостоятельно искавшие иную платформу. В городе Ленинске-Кузнецком пятеро десятиклассников во главе с комсоргом Мишей Бакстом и активистом Толей Тарантиным листали учебники истории, пытаясь осмыслить окружающую жизнь. Перед выборами в местные советы в 1950 году они напечатали листовку, призывавшую рабочих задуматься о своей жизни. Клеили ночью — комками хлебного мякиша. Их вычислили по почерку через анкеты, которые предложил заполнить новый педагог. Семнадцатилетних мальчиков судили закрытым заседанием областного суда и отправили в Особлаги на восемь и десять лет.
Троцкисты были чистокровными политическими — этого у них не отнять. В конце двадцатых годов они вели регулярную подпольную борьбу, используя весь опыт прежних революционеров, но ГПУ было куда эффективнее царской охранки. В лагерях троцкисты держались отчуждённо даже от социалистов, считая контакт с ними изменой ленинизму. Их лагерная «борьба» нередко приобретала оттенок надрывного комизма: они договаривались о паролях в телячьих эшелонах, а их тут же рассовывали по разным лагпунктам. Готовясь к двадцатой годовщине Октября, они шили чёрные траурные флаги и планировали петь «Интернационал», взявшись за руки, — но накануне, шестого ноября, их всех вывезли на другой прииск и заперли в палатках.
Крупнейшим достижением троцкистов стала голодовка-забастовка по всей воркутинской линии лагерей, начавшаяся 27 октября 1936 года и продолжавшаяся 132 дня. Голодающих кормили через кишку, но они не снимали голодовки. Их требования включали отделение политических от уголовных, восьмичасовой рабочий день, восстановление политпайка и уничтожение Особого Совещания. В марте 1937 года из Москвы пришла телеграмма: требования полностью приняты. Голодовка закончилась. Не было выполнено ни одного требования. Всех участников стали вызывать в оперчекистские отделы и предъявлять обвинения в продолжении контрреволюционной деятельности. На восьмой воркутинской шахте прошла ещё одна голодовка — сто семьдесят человек. К ней неожиданно примкнули двадцать уголовников во главе с паханом по кличке Москва, что особенно встревожило начальство. Но и эту голодовку обманули, а её участников расстреляли. На штрафном лагпункте Ревучий сорок японских офицеров, которых держали как «военных преступников», добились иного результата: их бригадир полковник Кондо предупредил начальника лагпункта, что если произвол не прекратится, двое офицеров сделают харакири. Начальник немедленно отреагировал — японцев двое суток не выводили на работу, нормально кормили, а затем перевели со штрафного.
Рассказчик подводил горький итог: истинные политические в советское время были, их было даже больше, чем в царскую эпоху, и стойкость они проявляли несравнимо большую — ведь прежде за листовку давали три месяца, а теперь за неё нужна была решимость, равная готовности к смерти. Но результаты их противостояния оказывались ничтожными: постоянное перемешивание с уголовниками не давало политическим осознать себя, а тех, кто мог стать вожаками, заблаговременно изолировали, расстреливали в подвалах или прятали в специзоляторах. Нам не давали осознаться — и в этом состоял главный замысел системы.