Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 3/Глава 17
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 3»
Очень краткое содержание[ред.]
В 1920-х годах беспризорников, осиротевших после Гражданской войны, помещают в трудкоммуны и колонии. Уголовный кодекс 1926 года разрешает судить детей с 12 лет, но умеренно. В 1935 году Сталин ужесточает закон: детей начинают судить «на всю катушку». Указ 1941 года распространяет наказания и на неумышленные преступления.
Вот это так! Может быть, и во всей мировой истории никто ещё не приблизился к такому коренному решению детского вопроса! С 12 лет, за неосторожность – и вплоть до расстрела!
Детей сажают за стрижку колосков, за карман картошки — дают по 5–8 лет. Попав в лагеря, подростки за считанные дни перенимают воровские законы. В детских колониях воспитатели крадут их паёк и бьют сапогами. Во взрослых лагерях малолетки сбиваются в стаи, грабят стариков-инвалидов, отнимая хлеб и одежду. Их мечта — стать настоящими ворами.
По 58-й статье сажают и совсем маленьких — вплоть до шестилетних. Дети арестованных родителей попадают в детдома, где им внушают: «Вы дети врагов народа». Десятилетняя Зоя Лещева, разлучённая с верующей семьёй, отказывается снять крест, а в 14 лет разбивает голову статуе Сталина и получает 10 лет. Сталинские законы о малолетках действуют 20 лет, искалечив судьбы поколений.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Советское законодательство о малолетних: от реформ 1920-х годов к расстрелам с 12 лет[ред.]
Много оскалов у Архипелага, много харь. Ни с какой стороны, подъезжая к нему, не залюбуешься. Но может быть, мерзее всего он с той пасти, с которой заглатывает малолеток.
В 1920-е годы советская власть пыталась решить проблему беспризорных детей, осиротевших после Гражданской войны и голода. Их забирали с улиц в колонии несовершеннолетних, трудовые дома и трудкоммуны ОГПУ, где обучали рабочим специальностям. С 1930 года в системе Наркомюста появились школы ФЗО особого типа: юные преступники работали четыре-шесть часов в день, получали зарплату по КЗОТу и имели время на учёбу. Статья 12 Уголовного кодекса 1926 года разрешала судить детей с 12 лет за кражу, насилие и убийство, однако не «на всю катушку», как взрослых. Это была первая лазейка на Архипелаг — но ещё не ворота.
Не пропустим такой интересной цифры: в 1927 заключённых в возрасте от 16... до 24 лет было 48 % от всех заключённых. Это так можно понять, что почти половину всего Архипелага в 1927 году составляла молодёжь...
Ворота распахнулись в 1935 году, когда Указ ЦИК и СНК от 7 апреля постановил судить детей с 12-летнего возраста «с применением всех мер наказания» — то есть включая расстрел. Затем последовала череда отягчающих указов: в декабре 1940 года — судить с 12 лет за подкладывание предметов на рельсы, в мае 1941-го — с 14 лет за все прочие виды преступлений. Наконец, в июле 1941 года, в разгар немецкого наступления, Президиум Верховного Совета разъяснил судам: детей следует судить на всю катушку не только за умышленные, но и за неосторожные преступления. Так с 12 лет за неосторожность стал грозить расстрел.
За что сажали: колосья, картошка, зерно и побег из ФЗО[ред.]
За стрижку колосьев детям давали не меньше восьми лет. За карман картошки — тоже восемь. За десяток огурцов с колхозного огорода один мальчик получил пять лет. Голодная 14-летняя Лида из Кустанайской области подбирала вдоль дороги зерно, просыпавшееся с грузовика, — и была осуждена на три года лишь потому, что собирала его не прямо с поля.
Лишь в 1948 году Верховный суд разъяснил, что за мелкую кражу яблок в саду — как детское озорство — судить не следует. Это означало, что с 1935 по 1948 год за яблоки судили. Многих подростков осуждали и за побег из школ ФЗО — правда, всего на шесть месяцев. В лагере таких называли в шутку «смертниками». Но шутка оборачивалась жестокой реальностью: на дальневосточных этапах уголовники использовали этих ребятишек под угрозой ножа, а на лагерных работах их впрягали в телеги с бочками нечистот, погоняя палками.
Вхождение в лагерный мир: усвоение воровской философии и рождение слова малолетка[ред.]
Когда двенадцатилетние переступали пороги взрослых тюремных камер, уравненные со взрослыми в сроках, пайке и месте на нарах, старый термин «несовершеннолетние» потерял смысл — и сам ГУЛАГ породил новое слово: малолетка. С гордым и горьким выражением дети повторяли его о себе: ещё не граждане страны, но уже граждане Архипелага.
На Архипелаге же малолетки увидели мир, каким представляется он глазам четвероногих: только сила есть правота! только хищник имеет право жить! ... Дети же воспринимают Архипелаг с божественной восприимчивостью детства.
Молодые по законам молодой жизни не расплющивались под этим укладом, а врастали в него — за дни, а не за недели. Они перенимали язык блатных и их философию с той же лёгкостью, с какой дети усваивают новые языки. На воле они и без того хорошо понимали, что жизнь строится на несправедливости, — но там хоть что-то смягчалось добрым словом матери. Здесь же всё было обнажено до последней крайности.
Рассказчик описал встречу на Ивановской пересылке с киевским мальчиком по имени Слава — худеньким подростком чуть старше пятнадцати лет.
Слава с задумчивой невесёлой улыбкой объяснил, что рабочей профессией, кроме хлеба и воды, ничего не заработаешь, а детство у него было плохое — и он хочет хорошо пожить. На вопрос, что он делал при немцах в оккупированном Киеве, мальчик покачал головой: при немцах он работал, потому что за воровство там расстреливали на месте.
Жизнь в детских колониях: расхищение пайков воспитателями, коллективная безнаказанность и ранняя эротика[ред.]
История Юры Ермолова показывала типичный путь малолетки.
В 12 лет он решил, что не крадёт и не обманывает только тот, кто боится. Школьное воспитание на время увлекло его светлыми примерами, но, раскусив культ Сталина, он в 14 лет написал листовку «Долой Сталина! Да здравствует Ленин!» — и оказался в лагере среди малолеток-урок. Там он быстро усвоил воровской закон. В детской колонии он увидел, что воспитатели живут за счёт государства, прикрываясь воспитательной системой: часть пайка малолеток уходила с кухни в утробы надзирателей, а самих детей держали в страхе и послушании с помощью сапог. Правительство, осудив детей на долгие сроки, не забыло добавить им в паёк молоко, масло и мясо — и воспитателям было трудно удержаться от соблазна.
Никакой мальчик не может остаться особой личностью – он будет растоптан, разорван, разъят, если сейчас же не заявит себя воровским пионером. И все принимают эту неизбежную присягу...
Воспитательные лекции о подвиге народа и сталинской заботе о детях вызывали у малолеток лишь отвращение — особенно когда их читали те же люди, что тащили с кухни их еду. Из всей пропаганды усваивалась только ненависть к «врагам народа» по 58-й статье. Интерес к женскому телу в камерах малолеток раскалялся похвальбой и рассказами, и они не упускали случая разрядиться — нападая коллективно на медсестёр или устраивая публичные сцены с девушками прямо в зоне.
Смешанные лагпункты: грабежи стариков, систематическое унижение инвалидов и торговля с вольными[ред.]
На смешанных лагпунктах, где малолеток содержали вместе с инвалидами и женщинами, картина была ещё мрачнее. На штрафном Кривощёковском лагпункте Новосиблага жизнь шла в огромных полутёмных землянках, вкопанных в землю на полтора метра. Начальство не вмешивалось в жизнь зоны, работу почти не давали — зато у малолеток был избыток времени и полная свобода действий. Они опрокидывали хлебные ящики, устраивая мнимые драки, и подхватывали пайки с земли прежде, чем бригадники успевали их поднять. Слабых стариков сбивали с ног прямо на морозе по дороге от кухни до землянки, обшаривали в шесть рук и уносились вихрем — пустой котелок и пролитая баланда оставались лежать рядом с упавшим человеком.
Пожилой заключённый по фамилии Ц. ненавидел малолеток с устойчивой яростью.
Он говорил, что это для людей растёт чума, и разработал способ тайного уничтожения: поймав малолетку, давить ему коленями грудь до треска рёбер — но не до конца, чтобы ни один врач не понял причины смерти. Так он отправил нескольких малолеток на тот свет, пока сам не был смертно избит. Ненависть порождала ненависть, а чёрная вода злобы разливалась по горизонтали — вместо того чтобы подняться к тем, кто обрёк и старого и малого на рабью участь. Малолетки тем временем сплавляли за зону всё, что им давало начальство: улучшенную обувь, одежду, матрасы — всё это в несколько дней уходило за махорку вольным, а сами они снова ходили в продранном и спали на голых нарах. Вольняшку, зашедшего в зону с собакой, к вечеру ждала лишь шкура животного: пса успевали отманить, зарезать, ободрать и испечь.
Взрослым людям, отцам и дедам, буйные забавы малолеток в лагерной тесноте были надсаднее и оскорбительнее, чем их разбой и голодная жадность. Малолетки расталкивали колонны измученных зэков просто ради забавы, гонялись друг за другом вокруг людей как вокруг деревьев, вырывали у инвалидов гимнастёрки и играли в перекидашки. Их любимым знаком была рогатка — два пальца, тянущихся к глазам, — и они валили стариков навзничь под весёлый хохот. Измученные пожилые люди кричали им вслед проклятия, но малолетки не считали, что сделали что-то дурное.
Итог: оскотинение ребёнка. Многосрочники. 20 лет сталинских законов[ред.]
Так готовились маленькие упрямые звери совместным действием сталинского законодательства, гулаговского воспитания и воровской закваски. Нельзя было изобрести лучшего способа оскотинения ребёнка!
Лихо было только начать. Володя Снегирёв впервые сел в 15 лет, прошёл шесть сроков суммарно почти на столетие, провёл сотни дней в карцерах и БУРах, семь лет числился во всесоюзном розыске.
Витя Коптяев с 12-летнего возраста сидел непрерывно, был осуждён четырнадцать раз, из них девять — за побеги, и на свободе в законном порядке не был ни разу.
Сталинские безсмертные законы о малолетках просуществовали 20 лет... Двадцать жатв они собрали. Двадцать возрастов они свихнули в преступление и разврат. Кто смеет наводить тень на память нашего Великого Корифея?
Малолетки по 58-й: политические дела детей и судьбы детей врагов народа[ред.]
По 58-й статье никакого возрастного минимума не существовало. Один мальчик получил её в 12 лет и с 1943 по 1949 год сидел в колонии. Доктор знал шестилетнего ребёнка, осуждённого по этой статье. Две девочки из Ейска в 1932 году расклеили по базару листовки с протестом против раскулачивания — одну арестовали сразу, другую настигли в 1937-м «за шпионаж в пользу Польши».
Галя Венедиктова хорошо помнила свой шестой день рождения в 1933 году — весёлый праздник. На следующее утро она проснулась без отца и матери: в книгах рылся чужой военный.
Мать вернули через месяц — семья поехала в Тобольск. Но вскоре мать арестовали снова, отца расстреляли, мать умерла в тюрьме. Галю забрали в детдом в монастыре, где девочки жили в постоянном страхе насилия. Директор городского детдома внушал воспитанникам: «Вы дети врагов народа, а вас ещё кормят и одевают!» В 11 лет Галя пережила первый политический допрос. К сорока годам она жила одинокой в Заполярье и писала, что её жизнь кончилась с арестом отца и что душа её больна любовью к тому другому миру.
Восьмиклассница Нина Перегуд в ноябре 1941 года, когда пришли арестовывать её отца, в суете попыталась вытащить из печи и разорвать свою детскую частушку о войне — и была схвачена.
Следователи изъяли её школьные дневники и фотографию разрушенной церкви. Нину приговорили к пяти годам лагерей и трём годам поражения в правах — хотя никаких прав у неё ещё не было. В лагере её разлучили с отцом. Оперативники давили на её совесть, сравнивая с Зоей Космодемьянской, и предлагали «подтянуться» — ценой доносительства.
Особняком стояла история Зои Лещевой — девочки, чья семья была рассеяна по лагерям за веру в Бога.
В десять лет её поместили в детдом Ивановской области, где она объявила, что никогда не снимет крест, надетый матерью при расставании. Её перевели в детдом для дефективных — туда, где царили нравы худших малолеток. Но Зоя не научилась ни воровать, ни сквернословить. Чем настойчивее воспитатели и радио славили Сталина, тем вернее она угадывала в нём виновника всех несчастий. Она увлекла за собой уголовников: на гипсовой статуе Сталина во дворе стали появляться издевательские надписи, а однажды утром голову статуи нашли отбитой, перевёрнутой — и с калом внутри. Приехавшие гебисты грозили расстрелом всем полутора сотням детей. Зоя объявила, что сделала всё одна. Её судили и дали десять лет. До восемнадцати лет она сидела в обычных лагерях, с восемнадцати — в Особых. Родители и братья вышли на свободу раньше неё.