Война и мир (Толстой)/Том 1/Часть 3/Глава 16
Очень краткое содержание[ред.]
Аустерлицкое сражение, 1805 год. Главнокомандующий Кутузов остановился у развилки дорог, когда внезапно совсем близко появились французы.
Началась паника, войска побежали назад. Кутузов был ранен в щёку, но его заботила не рана, а бегство солдат. Подпрапорщик выронил знамя, и тогда князь Андрей Болконский схватил его и с криком повёл батальон в атаку.
Батальон побежал за ним к батарее. Почти добежав до орудий, князь Андрей был ранен в голову и упал на спину. Над ним было лишь высокое небо с серыми облаками:
«Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его...»
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Неожиданная встреча: французы оказались в пятистах шагах[ред.]
Кутузов в сопровождении адъютантов медленно ехал шагом за карабинерами. Проехав около полверсты в хвосте колонны, он остановился у одинокого заброшенного дома, вероятно, бывшего трактира, возле разветвления двух дорог. Обе дороги спускались под гору, и по обеим шли войска.
Туман начинал расходиться, и неопределённо, верстах в двух расстояния, виднелись уже неприятельские войска на противоположных возвышенностях. Налево внизу стрельба становилась слышнее. Кутузов остановился, разговаривая с австрийским генералом. Князь Андрей, стоя несколько позади, вглядывался в них и, желая попросить зрительную трубу у адъютанта, обратился к нему.
Паника и бегство. Ранение Кутузова[ред.]
Адъютант, глядя не на дальнее войско, а вниз по горе перед собой, воскликнул: «Посмотрите, посмотрите, это французы!» Два генерала и адъютанты стали хвататься за трубу, вырывая её один у другого. Все лица вдруг изменились, и на всех выразился ужас. Французов предполагали за две версты от них, а они явились вдруг, неожиданно перед ними.
Князь Андрей простым глазом увидал внизу направо густую колонну французов, поднимавшуюся навстречу апшеронцам.
Князь Андрей простым глазом увидал внизу направо поднимавшуюся навстречу апшеронцам густую колонну французов, не дальше пятисот шагов от того места, где стоял Кутузов.
«Вот она, наступила решительная минута! Дошло до меня дело», подумал князь Андрей, и ударив лошадь, подъехал к Кутузову. Он закричал, что надо остановить апшеронцев. Но в тот же миг всё застлалось дымом, раздалась близкая стрельба, и наивно испуганный голос в двух шагах от князя Андрея закричал: «ну, братцы, шабаш!» Как будто голос этот был команда, по нему всё бросилось бежать.
Смешанные, всё увеличивающиеся толпы бежали назад к тому месту, где пять минут тому назад войска проходили мимо императоров. Не только трудно было остановить эту толпу, но невозможно было самим не податься назад вместе с толпой. Болконский только старался не отставать от неё и оглядывался, недоумевая и не в силах понять того, что делалось перед ним.
Несвицкий с озлобленным видом, красный и на себя не похожий, кричал Кутузову, что ежели он не уедет сейчас, он будет взят в плен наверное.
Кутузов стоял на том же месте и, не отвечая, доставал платок. Из щеки его текла кровь. Князь Андрей протеснился до него и спросил, едва удерживая дрожание нижней челюсти, ранен ли он. Кутузов ответил, прижимая платок к раненой щеке и указывая на бегущих: «Рана не здесь, а вот где!» Он крикнул, чтобы остановили их, и в то же время, вероятно убедясь, что невозможно было их остановить, ударил лошадь и поехал вправо.
Героический порыв князя Андрея со знаменем[ред.]
Вновь нахлынувшая толпа бегущих захватила его с собой и повлекла назад. Войска бежали такою густою толпою, что, раз попавши в середину толпы, трудно было из неё выбраться. С величайшим усилием выбравшись из потока толпы влево, Кутузов со свитой, уменьшенною более чем вдвое, поехал на звуки близких орудийных выстрелов.
Выбравшись из толпы бегущих, князь Андрей, стараясь не отставать от Кутузова, увидал на спуске горы, в дыму, ещё стрелявшую русскую батарею и подбегающих к ней французов. Повыше стояла русская пехота, не двигаясь ни вперёд на помощь батарее, ни назад по одному направлению с бегущими. Генерал верхом отделился от этой пехоты и подъехал к Кутузову. Из свиты Кутузова осталось только четыре человека. Все были бледны и молча переглядывались.
Кутузов, задыхаясь, проговорил полковому командиру, указывая на бегущих: «Остановите этих мерзавцев!» Но в то же мгновение, как будто в наказание за эти слова, как рой птичек, со свистом пролетели пули по полку и свите Кутузова. Французы атаковали батарею и, увидав Кутузова, выстрелили по нём. С этим залпом полковой командир схватился за ногу; упало несколько солдат, и подпрапорщик, стоявший с знаменем, выпустил его из рук; знамя зашаталось и упало, задержавшись на ружьях соседних солдат. Солдаты без команды стали стрелять.
«Болконский», — прошептал он дрожащим от сознания своего старческого бессилия голосом. — «Болконский», — прошептал он, указывая на расстроенный батальон и на неприятеля, — «что ж это?»
Но прежде чем он договорил это слово, князь Андрей, чувствуя слёзы стыда и злобы, подступавшие ему к горлу, уже соскакивал с лошади и бежал к знамени. Он крикнул детски-пронзительно: «Ребята, вперёд!»
«Вот оно!» думал князь Андрей, схватив древко знамени и с наслаждением слыша свист пуль... — Ура! — закричал князь Андрей, едва удерживая в руках тяжёлое знамя, и побежал вперёд...
Он пробежал один только несколько шагов. Тронулся один, другой солдат, и весь батальон с криком «ура!» побежал вперёд и обогнал его. Унтер-офицер батальона, подбежав, взял колебавшееся от тяжести в руках князя Андрея знамя, но тотчас же был убит. Князь Андрей опять схватил знамя и, волоча его за древко, бежал с батальоном.
Ранение князя Андрея и откровение под высоким небом[ред.]
Впереди себя он видел наших артиллеристов, из которых одни дрались, другие бросали пушки и бежали к нему навстречу; он видел и французских пехотных солдат, которые хватали артиллерийских лошадей и поворачивали пушки. Князь Андрей с батальоном уже был в двадцати шагах от орудий. Он слышал над собою неперестававший свист пуль, и беспрестанно справа и слева от него охали и падали солдаты. Но он не смотрел на них; он вглядывался только в то, что происходило впереди его — на батарее.
Он ясно видел уже одну фигуру рыжего артиллериста с сбитым на бок кивером, тянущего с одной стороны банник, тогда как французский солдат тянул банник к себе за другую сторону.
Князь Андрей видел уже ясно растерянное и вместе озлобленное выражение лиц этих двух людей, видимо, не понимавших того, что они делали. «Что они делают? — думал князь Андрей, глядя на них: — зачем не бежит рыжий артиллерист, когда у него нет оружия? Зачем не колет его француз? Не успеет добежать, как француз вспомнит о ружье и заколет его».
Действительно, другой француз, с ружьём на-перевес подбежал к борющимся, и участь рыжего артиллериста, всё ещё не понимавшего того, что ожидает его, и с торжеством выдернувшего банник, должна была решиться. Но князь Андрей не видал, чем это кончилось. Как бы со всего размаха крепкою палкой кто-то из ближайших солдат, как ему показалось, ударил его в голову. Немного это больно было, а главное, неприятно, потому что боль эта развлекала его и мешала ему видеть то, на что он смотрел.
«Что это? я падаю? у меня ноги подкашиваются», подумал он и упал на спину. Он раскрыл глаза, надеясь увидать, чем кончилась борьба французов с артиллеристами, и желая знать, убит или нет рыжий артиллерист, взяты или спасены пушки. Но он ничего не видал.
Над ним не было ничего уже, кроме неба — высокого неба, не ясного, но всё-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нём серыми облаками. «Как тихо, спокойно и торжественно...»
«Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, — подумал князь Андрей, — не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, — совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!...»