Война и мир (Толстой)/Том 1/Часть 3/Глава 12
Очень краткое содержание[ред.]
Окрестности Аустерлица, ноябрь 1805 года. На квартире главнокомандующего русской армии собрался военный совет. Князь Андрей Болконский присутствовал на нём с особого разрешения.
Австрийский начальник штаба зачитал сложную диспозицию будущего сражения. Главнокомандующий заснул в кресле, генералы слушали неохотно. Один из них возразил, что план ненадёжен, если расположение противника неизвестно. Проснувшись, главнокомандующий заявил, что менять диспозицию поздно, а важнее всего — выспаться.
После совета князь Андрей вышел в туманную ночь. Думая о возможной гибели, он вспоминал близких, но мечтал о «своём Тулоне» — сражении, где он один одержит победу. Он признался себе:
И как ни дороги, ни милы мне многие люди — отец, сестра, жена... я всех их отдам сейчас за минуту славы, торжества над людьми, за любовь к себе людей, которых я не знаю и не буду знать...
Так, охваченный жаждой славы и страхом смерти, князь Андрей встретил ночь накануне сражения.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Начало военного совета: прибытие Вейротера и ожидание Багратиона[ред.]
В десять часов вечера на квартиру главнокомандующего прибыл австрийский генерал со своими планами предстоящего сражения. Был назначен военный совет, на который потребовали всех начальников колонн. Все явились к назначенному часу, за исключением одного генерала, который отказался приехать.
Австрийский генерал представлял своей оживлённостью и торопливостью резкую противоположность недовольному и сонному главнокомандующему, который неохотно играл роль председателя военного совета.
Чтение диспозиции: сложный немецкий план и реакции генералов[ред.]
Вейротер чувствовал себя во главе движения, которое стало уже неудержимым.
Он был, как запряжённая лошадь, разбежавшаяся с возом под гору. Он ли вёз, или его гнало, он не знал; но он нёсся во всю возможную быстроту, не имея времени уже обсуждать того, к чему поведёт это движение.
В этот вечер австрийский генерал дважды ездил для личного осмотра в цепи неприятеля, дважды был у государей для доклада и объяснений, а в своей канцелярии диктовал немецкую диспозицию. Измученный, он приехал к главнокомандующему. Он был так занят, что забывал даже быть почтительным: перебивал, говорил быстро и неясно, не глядя в лицо собеседника, не отвечал на вопросы, имел вид жалкий, растерянный и вместе с тем самонадеянный и гордый.
Главнокомандующий занимал небольшой дворянский замок около Остралица. В большой гостиной, ставшей его кабинетом, собрались он сам, Вейротер и члены военного совета. Они пили чай и ожидали отсутствующего генерала. В восемь часов приехал его ординарец с известием, что князь быть не может. Молодой офицер пришёл доложить об этом и, пользуясь данным ему разрешением присутствовать при совете, остался в комнате.
Вейротер поспешно встал и приблизился к столу, на котором была разложена огромная карта окрестностей Брюнна. Кутузов в расстёгнутом мундире сидел в вольтеровском кресле, положив симметрично пухлые старческие руки на подлокотники, и почти спал. На звук голоса Вейротера он с усилием открыл единственный глаз, проговорил, что пора начинать, кивнул головой и опять закрыл глаза.
Если сначала члены совета думали, что Кутузов притворяется спящим, то звуки, которые он издавал носом во время последующего чтения, доказывали, что для главнокомандующего дело шло о гораздо более важном — о неудержимом удовлетворении человеческой потребности сна. Он действительно спал. Вейротер взглянул на него, убедился, что тот спит, взял бумагу и громким однообразным тоном начал читать диспозицию будущего сражения.
Диспозиция была очень сложная и трудная. В оригинале она была написана по-немецки и содержала подробные указания о движении колонн, атаке неприятельских позиций и обходе флангов. Генералы, казалось, неохотно слушали трудную диспозицию. Белокурый высокий генерал стоял, прислонившись спиной к стене, глядел на горевшую свечу и, казалось, не слушал.
Прямо против Вейротера, устремив на него свои блестящие открытые глаза, в воинственной позе сидел румяный генерал с приподнятыми усами и плечами. Он упорно молчал, глядя в лицо австрийскому начальнику штаба, и спускал с него глаза только тогда, когда тот замолкал. В это время он значительно оглядывался на других генералов, но по значению этого взгляда нельзя было понять, согласен он или несогласен, доволен или недоволен диспозицией.
Ближе всех к Вейротеру сидел один из генералов с тонкой улыбкой южного французского лица, не покидавшей его во всё время чтения. Он глядел на свои тонкие пальцы, быстро перевёртывавшие за углы золотую табакерку с портретом. В середине одного из длиннейших периодов он остановил вращательное движение табакерки, поднял голову и с неприятной учтивостью на самых концах тонких губ перебил Вейротера и хотел сказать что-то, но австрийский генерал, не прерывая чтения, сердито нахмурился и замахал локтями.
Генерал поднял глаза кверху с выражением недоумения, оглянулся на Милорадовича, как бы ища объяснения, но, встретив значительный, ничего не значащий взгляд, грустно опустил глаза и опять принялся вертеть табакерку. Он проговорил как бы про себя, но довольно громко, чтобы его слышали: «Урок географии». Ещё один генерал с почтительной, но достойной учтивостью пригнул рукой ухо к Вейротеру, имея вид человека, поглощённого вниманием.
Маленький ростом генерал сидел прямо против Вейротера с старательным и скромным видом и, нагнувшись над разложенной картой, добросовестно изучал диспозицию и неизвестную ему местность. Он несколько раз просил Вейротера повторять нехорошо расслышанные им слова и трудные наименования деревень. Вейротер исполнял его желание, и генерал записывал.
Возражения Ланжерона и окончание совета[ред.]
Когда чтение, продолжавшееся более часа, было кончено, Ланжерон, опять остановив табакерку и не глядя на Вейротера и ни на кого особенно, начал говорить о том, как трудно было исполнить такую диспозицию, где положение неприятеля предполагается известным, тогда как положение это может быть неизвестно, так как неприятель находится в движении. Возражения были основательны, но было очевидно, что цель их состояла преимущественно в желании дать почувствовать генералу Вейротеру, столь самоуверенно читавшему свою диспозицию, что он имел дело не с одними дураками, а с людьми, которые могли и его поучить в военном деле.
Когда замолк однообразный звук голоса Вейротера, Кутузов открыл глаза, как мельник, который просыпается при перерыве усыпительного звука мельничных колёс, прислушался к тому, что говорил Ланжерон, и, как будто говоря: «А вы всё ещё про эти глупости!», поспешно закрыл глаза и ещё ниже опустил голову.
Стараясь как можно язвительнее оскорбить Вейротера в его авторском военном самолюбии, Ланжерон доказывал, что Бонапарте легко может атаковать, вместо того чтобы быть атакованным, и вследствие того сделает всю эту диспозицию совершенно бесполезной. Вейротер на все возражения отвечал твёрдой презрительной улыбкой, очевидно вперёд приготовленной для всякого возражения. Он сказал, что если бы Бонапарт мог атаковать, то он нынче бы это сделал. На вопрос, думает ли он, что Бонапарте бессилен, Вейротер с улыбкой доктора, которому лекарка хочет указать средство лечения, отвечал, что много, если у него сорок тысяч войска.
Ланжерон с тонкой иронической улыбкой сказал, что в таком случае Бонапарте идёт на свою погибель, ожидая их атаки. Но Милорадович, очевидно, в эту минуту думал менее всего о том, о чём спорили генералы. Он сказал, что завтра всё увидим на поле сражения. Вейротер усмехнулся той улыбкой, которая говорила, что ему смешно и странно встречать возражения от русских генералов и доказывать то, в чём не только он сам слишком хорошо был уверен, но в чём уверены были им государи-императоры.
Он сказал, что неприятель потушил огни, и слышен непрерывный шум в его лагере. Это значит, что или он удаляется, чего одного следует бояться, или он переменяет позицию. Но даже если бы он и занял позицию в Тюрасе, он только избавляет их от больших хлопот, и распоряжения все, до малейших подробностей, остаются те же. Князь Андрей уже давно выжидал случая выразить свои сомнения и хотел что-то сказать.
Кутузов проснулся, тяжело откашлялся и оглянул генералов.
Господа, диспозиция на завтра... не может быть изменена... Вы её слышали, и все мы исполним наш долг. А перед сражением нет ничего важнее... (он помолчал) как выспаться хорошенько.
Он сделал вид, что привстаёт. Генералы откланялись и удалились. Было уже за полночь. Князь Андрей вышел.
Размышления князя Андрея: мечты о славе и предчувствие завтрашнего сражения[ред.]
Военный совет, на котором князю Андрею не удалось высказать своё мнение, как он надеялся, оставил в нём неясное и тревожное впечатление. Кто был прав — те, кто одобрял план атаки, или Кутузов с Ланжероном и другими, не одобрявшими его, он не знал.
Неужели из-за придворных и личных соображений должно рисковать десятками тысяч и моею, моею жизнью?.. Да, очень может быть, завтра убьют... и ему стало жалко и её и себя...
При этой мысли о смерти целый ряд воспоминаний, самых далёких и самых задушевных, восстал в его воображении. Он вспоминал последнее прощание с отцом и женой, вспоминал первые времена своей любви к ней, вспомнил о её беременности. В нервно-размягчённом и взволнованном состоянии он вышел из избы, в которой стоял с другим офицером, и стал ходить перед домом.
Ночь была туманная, и сквозь туман таинственно пробивался лунный свет. Он думал: «Завтра, может быть, всё будет кончено для меня, всех этих воспоминаний не будет более, все эти воспоминания не будут иметь для меня более никакого смысла. Завтра же, может быть, даже наверное завтра, я это предчувствую, в первый раз мне придётся, наконец, показать всё то, что я могу сделать».
Ему представилось сражение, потеря его, сосредоточение боя на одном пункте и замешательство всех начальствующих лиц.
И вот та счастливая минута, тот Тулон, которого так долго ждал он, наконец, представляется ему. Он твёрдо и ясно говорит своё мнение и Кутузову, и Вейротеру, и императорам.
Все поражены верностью его соображения, но никто не берётся исполнить его, и вот он берёт полк, дивизию, выговаривает условие, чтобы уже никто не вмешивался в его распоряжения, и ведёт свою дивизию к решительному пункту и один одерживает победу. А смерть и страдания? говорит другой голос. Но князь Андрей не отвечает этому голосу и продолжает свои успехи. Диспозиция следующего сражения делается им одним. Он носит звание дежурного по армии при Кутузове, но делает всё он один. Следующее сражение выиграно им одним. Кутузов сменяется, назначается он.
«Ну, а потом?» — говорит опять другой голос. «А потом, если ты десять раз прежде этого не будешь ранен, убит или обманут; ну, а потом что ж?»
Я никогда никому не скажу этого, но, Боже мой! чтò же мне делать, ежели я ничего не люблю, как только славу, любовь людскую. Смерть, раны, потеря семьи, ничто мне не страшно.
«И как ни дороги, ни милы мне многие люди — отец, сестра, жена, — самые дорогие мне люди, — но, как ни страшно и ни неестественно это кажется, я всех их отдам сейчас за минуту славы, торжества над людьми, за любовь к себе людей, которых я не знаю и не буду знать, за любовь вот этих людей», — подумал он, прислушиваясь к говору на дворе Кутузова. На дворе слышались голоса укладывавшихся денщиков; один голос, вероятно, кучера, дразнившего старого кутузовского повара, говорил: «Тит, а Тит?» Старик отвечал. Шутник говорил: «Тит, ступай молотить». Раздавался голос, покрываемый хохотом денщиков и слуг.
И всё-таки я люблю и дорожу только торжеством над всеми ими, дорожу этою таинственною силой и славой, которая вот тут надо мной носится в этом тумане!