Война и мир (Толстой)/Том 1/Часть 3/Глава 3
Очень краткое содержание[ред.]
Лысые Горы, декабрь 1805 года. Князь Николай Андреевич Болконский получил письмо от князя Василия, ехавшего к нему с сыном Анатолем.
Старик понял, что юношу везут свататься к дочери, и пришёл в ярость. В день приезда он накричал на управляющего и замахнулся на него палкой.
Вечером прибыли гости. Княжна Марья Болконская тяжело переживала встречу с возможным женихом.
Невестка и компаньонка наряжали её, но княжна со слезами отказалась. Оставшись одна, она мечтала о муже и ребёнке. Помолившись перед иконой, она решила довериться воле Бога.
С этою успокоительною мыслью... княжна Марья... сошла вниз... Чтó могло всё это значить в сравнении с предопределением Бога, без воли Которого не падёт ни один волос с головы человеческой.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на части — условное.
Письмо князя Василия и ожидание гостей[ред.]
В декабре 1805 года старый князь получил письмо, в котором его извещали о предстоящем визите. Автор письма сообщал, что едет на ревизию и заодно хочет посетить многоуважаемого благодетеля. Вместе с ним едет его сын, который направляется в армию и желает лично выразить глубокое уважение.
Услышав об этом, жена младшего сына неосторожно заметила, что теперь не нужно вывозить дочь — женихи сами приезжают. Старый князь поморщился и промолчал.
Дурное настроение старого князя Болконского[ред.]
Через две недели после получения письма вечером приехали вперёд слуги, а на следующий день прибыл сам гость с сыном.
Старик Болконский всегда был невысокого мнения о характере князя Василья... теперь же... невысокое мнение о князе Василье перешло в душе князя Николая Андреича в чувство недоброжелательного презрения.
Теперь, по намёкам письма, он понял, в чём дело. Он постоянно фыркал, говоря про гостя. В день приезда старый князь был особенно недоволен и не в духе. Непонятно было, оттого ли он был не в духе, что приезжал гость, или оттого был особенно недоволен приездом, что был не в духе.
Слуга ещё утром отсоветывал входить с докладом к князю. Он обратил внимание на звуки шагов князя: «На всю пятку ступает — уж мы знаем...»
Обед в семье и визит к невестке[ред.]
Как обычно, в девятом часу князь вышел гулять в бархатной шубке с собольим воротником и такой же шапке. Накануне выпал снег. Дорожка к оранжерее была расчищена, следы метлы виднелись на разметанном снегу, лопата была воткнута в рыхлую насыпь снега. Князь прошёл по оранжереям, по дворне и постройкам, нахмуренный и молчаливый.
Он спросил провожавшего его управляющего, можно ли проехать в санях. Тот ответил, что снег глубок, но по проспекту уже велел разметать. Князь наклонил голову и подошёл к крыльцу. Управляющий с облегчением подумал: «Слава тебе, Господи, пронеслась туча!»
Управляющий добавил, что проехать было трудно, и спросил, правда ли, что министр пожалует. Князь повернулся к нему и нахмуренными глазами уставился на него. Он закричал своим пронзительным, жёстким голосом: «Что? Министр? Какой министр? Кто велел?» Он возмутился, что для дочери не расчистили, а для министра расчистили. Он замахнулся палкой на управляющего и ударил бы, если бы тот невольно не отклонился от удара. Князь продолжал кричать: «Прохвосты!... закидать дорогу!...» Но второй раз палки не поднял и вбежал в комнаты.
Приезд гостей. Анатоль и его отец[ред.]
Перед обедом дочь князя и её компаньонка, знавшие, что князь не в духе, стояли, ожидая его. Компаньонка стояла с сияющим лицом, которое говорило: «Я ничего не знаю, я такая же, как и всегда», а дочь — бледная, испуганная, с опущенными глазами.
Тяжелее всего для дочери было то, что она знала, как надо поступать в этих случаях, но не могла этого сделать.
Ей казалось: «сделаю я так, как будто не замечаю, он подумает, что у меня нет к нему сочувствия; сделаю я так, что я сама скучна и не в духе, он скажет (как это и бывало), что я нос повесила»...
Князь взглянул на испуганное лицо дочери и фыркнул. Он проговорил: «Др... или дура!...» Он подумал про жену младшего сына, которой не было в столовой: «И той нет! уж и ей насплетничали». Он спросил, где она, не прячется ли. Компаньонка весело улыбаясь сказала, что та не совсем здорова и не выйдет, что это так понятно в её положении. Князь проговорил: «Гм! гм! кх! кх!» — и сел за стол.
Тарелка ему показалась не чиста, он указал на пятно и бросил её. Слуга подхватил её и передал буфетчику. Жена младшего сына не была нездорова, но она до такой степени непреодолимо боялась князя, что, услыхав о том, как он не в духе, решилась не выходить. Она говорила компаньонке: «Я боюсь за ребёнка. Бог знает, что может сделаться от испуга».
Волнение и сомнения княжны Марьи[ред.]
Компаньонка сказала по-французски, что к ним приезжают гости — его превосходительство князь с сыном, как она слышала. Старый князь оскорблённо сказал, что этот мальчишка был определён им в коллегию, а зачем сын, он не может понять. Может, дочь и невестка знают, а он не знает, к чему тот везёт сюда сына. Ему это не нужно. И он посмотрел на покрасневшую дочь. Он спросил, не нездорова ли она, не от страха ли министра, как сегодня сказал управляющий. Дочь ответила, что нет.
Компаньонка болтала об оранжереях, о красоте нового распустившегося цветка, и князь после супа смягчился. После обеда он прошёл к невестке. Та сидела за маленьким столиком и болтала с горничной. Она побледнела, увидав свёкра. Она очень переменилась, скорее была дурна, нежели хороша. Щёки опустились, губа поднялась кверху, глаза были обтянуты книзу. На вопрос князя, что она чувствует, она ответила, что какая-то тяжесть. Он спросил, не нужно ли чего. Она ответила, что нет.
Он вышел и дошёл до официантской. Управляющий, нагнув голову, стоял там. Князь спросил, закидана ли дорога. Тот ответил, что закидана, и попросил простить по одной глупости. Князь перебил его и засмеялся своим неестественным смехом. Он сказал: «Ну, хорошо, хорошо». Он протянул руку, которую поцеловал управляющий, и прошёл в кабинет.
Наряжание княжны. Слёзы и молитва[ред.]
Вечером приехал гость. Его встретили на проспекте кучера и официанты, с криком провезли его возки и сани к флигелю по нарочно засыпанной снегом дороге. Ему и его сыну были отведены отдельные комнаты.
Сын сидел, сняв камзол и подпершись руками в бока, перед столом, на угол которого он, улыбаясь, пристально и рассеянно устремил свои прекрасные большие глаза.
На всю жизнь свою он смотрел как на непрерывное увеселение, которое кто-то такой почему-то обязался устроить для него. Так же и теперь он смотрел на свою поездку к злому старику и к богатой уродливой наследнице.
Всё это могло выйти, по его предположению, очень хорошо и забавно. «А отчего же не жениться, коли она очень богата? Это никогда не мешает», думал он. Он выбрился, надушился с тщательностью и щегольством, сделавшимися его привычкою, и с прирожденным ему добродушно-победительным выражением, высоко неся красивую голову, вошёл в комнату к отцу.
В это время в девичьей не только был известен приезд министра с сыном, но внешний вид их обоих был уже подробно описан. Дочь князя сидела одна в своей комнате и тщетно пыталась преодолеть своё внутреннее волнение. «Зачем они писали, зачем говорила мне про это невестка? Ведь этого не может быть!» — говорила она себе, взглядывая в зеркало. Одна мысль о взгляде её отца приводила её в ужас.
Жена младшего сына и компаньонка получили уже все нужные сведения от горничной о том, какой румяный, чернобровый красавец был сын министра, и о том, как отец их насилу ноги проволок на лестницу, а он, как орёл, шагая по три ступеньки, пробежал за ним. Получив эти сведения, они, ещё из коридора слышные своими оживлённо-переговаривавшими голосами, вошли в комнату дочери князя.
Жена младшего сына, переваливаясь своим животом и тяжело опускаясь на кресло, сказала: «Они приехали, вы знаете?» Она уже не была в той блузе, в которой сидела поутру, а на ней было одно из лучших её платьев. На компаньонке тоже появилось уже незаметно какое-то усовершенствование наряда, которое придавало её хорошенькому, свеженькому лицу ещё более привлекательности.
Компаньонка заговорила по-французски, что дочь князя остаётся как есть, что сейчас придут объявить, что эти господа в гостиной, что надо спуститься, а она не делает ни малейшего туалета. Жена младшего сына поднялась с кресла, позвонила горничную и поспешно и весело принялась придумывать наряд для дочери князя и приводить его в исполнение.
Дочь князя чувствовала себя оскорблённою в чувстве собственного достоинства тем, что приезд обещанного ей жениха волновал её, и ещё более она была оскорблена тем, что обе её подруги и не предполагали, чтоб это могло быть иначе. Сказать им, как ей совестно было за себя и за них, это значило выдать своё волнение. Кроме того, отказаться от наряжания повело бы к продолжительным шуткам и настаиваниям. Она вспыхнула, прекрасные глаза её потухли, лицо её покрылось пятнами, и с тем некрасивым выражением жертвы, чаще всего останавливавшемся на её лице, она отдалась во власть компаньонки и жены младшего сына.
Обе женщины заботились совершенно искренно о том, чтобы сделать её красивою. Она была так дурна, что ни одной из них не могла прийти мысль о соперничестве с нею; поэтому они совершенно искренно... принялись за её одеванье.
После двух или трёх перемен, которым покорно подчинялась дочь князя, в ту минуту, как она была зачёсана кверху, в голубом шарфе и нарядном платье, жена младшего сына раза два обошла кругом неё, маленькою ручкой оправила тут складку платья, там подёрнула шарф и посмотрела, склонив голову, то с той, то с другой стороны. Она сказала решительно, всплеснув руками: «Нет, это нельзя». Она сказала по-французски, что это ей решительно не идёт, что она любит её больше в её маленьком сером платье на каждый день, что ради неё она сделает это.
Но когда горничная принесла требуемое платье, дочь князя неподвижно всё сидела перед зеркалом, глядя на своё лицо, и в зеркале увидала, что в глазах её стоят слёзы, и что рот её дрожит, приготовляясь к рыданиям. Компаньонка сказала по-французски: «Посмотрим, дорогая княжна, ещё одно маленькое усилие». Жена младшего сына, взяв платье из рук горничной, подходила к дочери князя. Она говорила: «Нет, теперь мы это сделаем просто, мило».
Голоса её, компаньонки и горничной, которая о чём-то засмеялась, сливались в весёлое лепетанье, похожее на пение птиц. Дочь князя сказала по-французски: «Нет, оставьте меня». И голос её звучал такой серьёзностью и страданием, что лепетанье птиц тотчас же замолкло. Они посмотрели на большие, прекрасные глаза, полные слёз и мысли, ясно и умоляюще смотревшие на них, и поняли, что настаивать бесполезно и даже жестоко.
Жена младшего сына сказала по-французски, что надо хотя бы переменить причёску, и с упрёком сказала, обращаясь к компаньонке, что у дочери князя одно из тех лиц, которым этот род причёски совсем не идёт, совсем, совсем, что надо переменить ради Бога. Дочь князя ответила по-французски: «Оставьте меня, оставьте меня, всё это мне совершенно безразлично». Голос едва удерживал слёзы.
Компаньонка и жена младшего сына должны были признаться самим себе, что дочь князя в этом виде была очень дурна, хуже, чем всегда, но было уже поздно. Она смотрела на них с тем выражением, которое они знали, выражением мысли и грусти. Выражение это не внушало им страха. Но они знали, что когда на её лице появлялось это выражение, она была молчалива и непоколебима в своих решениях. Жена младшего сына спросила по-французски, не переменит ли она, и когда дочь князя ничего не ответила, вышла из комнаты.
Дочь князя осталась одна. Она не исполнила желания жены младшего сына и не только не переменила причёску, но и не взглянула на себя в зеркало. Она, бессильно опустив глаза и руки, молча сидела и думала. Ей представлялся муж, мужчина, сильное, преобладающее и непонятно-привлекательное существо, переносящее её вдруг в свой, совершенно другой, счастливый мир. Ребёнок свой, такой, какого она видела вчера у дочери кормилицы, представлялся ей у своей собственной груди. Муж стоит и нежно смотрит на неё и ребёнка. «Но нет, это невозможно, я слишком дурна», думала она.
Горничная сказала из-за двери: «Пожалуйте к чаю. Князь сейчас выйдут». Дочь князя очнулась и ужаснулась тому, о чём она думала. И прежде чем идти вниз, она встала, вошла в образную и, устремив на освещённый лампадой чёрный лик большого образа Спасителя, простояла перед ним несколько минут с сложенными руками.
В помышлениях о браке княжне Марье мечталось и семейное счастие, и дети, но главною, сильнейшею и затаённою её мечтой была любовь земная. Чувство было тем сильнее, чем более она старалась скрывать его...
«Боже мой, — говорила она, — как мне подавить в сердце своём эти мысли дьявола? Как мне отказаться так, навсегда от злых помыслов, чтобы спокойно исполнять Твою волю?» И едва она сделала этот вопрос, как Бог уже отвечал ей в её собственном сердце.
Не желай ничего для себя; не ищи, не волнуйся, не завидуй. Будущее людей и твоя судьба должна быть неизвестна тебе... Если Богу угодно будет испытать тебя в обязанностях брака, будь готова исполнить Его волю.
С этою успокоительною мыслью (но всё-таки с надеждой на исполнение своей запрещённой, земной мечты) дочь князя, вздохнув, перекрестилась и сошла вниз, не думая ни о своём платье, ни о причёске, ни о том, как она войдёт и что скажет. Что могло всё это значить в сравнении с предопределением Бога, без воли Которого не падёт ни один волос с головы человеческой.