Война и мир (Толстой)/Том 1/Часть 3/Глава 14
Очень краткое содержание[ред.]
Окрестности Аустерлица, 2 декабря 1805 года. На рассвете русские войска двинулись в атаку в густом тумане, не видя местности. Австрийская кавалерия перекрыла путь пехоте, и солдаты винили во всём немцев. После часовой задержки колонны спустились к речке Гольдбах, где наткнулись на врага и вяло перестреливались в тумане. Колонна Кутузова стояла на Праценских высотах.
Тем временем у деревни Шлапаниц стоял Наполеон Бонапарт.
Он видел, как русские покидают Праценские высоты, ослабляя центр армии. В день годовщины коронования он ждал момента для удара.
Когда солнце совершенно вышло из тумана и ослепляющим блеском брызнуло по полям... он снял перчатку с красивой, белой руки, сделал ею знак маршалам и отдал приказание начинать дело.
Маршалы поскакали в разные стороны, и главные силы французов двинулись на оставленные русскими высоты.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на разделы — условное.
Начало движения войск в темноте и тумане[ред.]
В пять часов утра было ещё совершенно темно. Войска центра, резервов и правый фланг стояли неподвижно, но на левом фланге колонны пехоты, кавалерии и артиллерии уже зашевелились и начали подниматься со своих ночлегов. По диспозиции они должны были первыми спуститься с высот, чтобы атаковать французский правый фланг и отбросить его в Богемские горы.
Дым от костров, в которые бросали всё лишнее, ел глаза. Было холодно и темно. Офицеры торопливо пили чай и завтракали, солдаты пережёвывали сухари, отбивали ногами дробь, согреваясь, и стекались к огням, бросая в костры остатки балаганов, стулья, столы, колёса, кадушки — всё, что нельзя было увезти с собой.
Солдат в движении: ограниченность восприятия и предчувствие сражения[ред.]
Австрийские колонновожатые сновали между русскими войсками и служили предвестниками выступления. Как только показывался австрийский офицер около стоянки полкового командира, полк начинал шевелиться: солдаты сбегались от костров, прятали трубочки в голенища, мешочки в повозки, разбирали ружья и строились. Адъютанты, батальонные и полковые командиры садились верхом, крестились, отдавали последние приказания. Колонны двигались, не зная куда и не видя от окружавших людей, от дыма и усиливающегося тумана ни той местности, из которой они выходили, ни той, в которую они вступали.
Солдат в движении так же окружён, ограничен и влеком своим полком, как моряк кораблем. Как бы далеко он ни прошёл, вокруг него всегда и везде те же товарищи, те же ряды, тот же фельдфебель, та же ротная собака, то же начальство.
Солдат редко желает знать те широты, в которых находится весь корабль его; но в день сражения... в нравственном мире войска слышится одна для всех строгая нота, которая звучит приближением чего-то решительного...
Задержка войск и недовольство солдат[ред.]
Туман стал так силён, что, несмотря на рассвет, не видно было в десяти шагах перед собой. Кусты казались громадными деревьями, ровные места — обрывами и скатами. Везде можно было столкнуться с невидимым неприятелем. Но долго шли колонны всё в том же тумане, спускаясь и поднимаясь на горы, минуя сады и ограды, нигде не сталкиваясь с неприятелем.
...солдаты узнавали, что идут по тому же направлению наши русские колонны. Каждому солдату приятно становилось на душе оттого, что он знал, что туда же... идёт ещё много, много наших.
Хотя никто из колонных начальников не подъезжал к рядам и не говорил с солдатами, несмотря на то, солдаты шли весело, как и всегда, идя в дело. Но, пройдя около часа всё в густом тумане, большая часть войска должна была остановиться, и по рядам пронеслось неприятное сознание совершающегося беспорядка и бестолковщины.
Каким образом передаётся это сознание, — весьма трудно определить; но несомненно то, что оно передаётся необыкновенно-верно и быстро разливается, незаметно и неудержимо, как вода по лощине.
С особенным удовольствием и естественностью относя причину беспорядков к бестолковым немцам, все убедились в том, что происходит вредная путаница, которую наделали колбасники. Солдаты недоумевали, почему они стоят, и выражали недовольство: «То-то торопили выступать, а выступили — стали без толку посереди поля, — всё немцы проклятые путают». Чувство энергии, с которым выступали в дело войска, начало обращаться в досаду и злобу на бестолковые распоряжения и на немцев.
Причина путаницы и начало боя над Гольдбахом[ред.]
Причина путаницы заключалась в том, что во время движения австрийской кавалерии, шедшей на левом фланге, высшее начальство нашло, что центр слишком отдалён от правого фланга, и всей кавалерии велено было перейти на правую сторону. Несколько тысяч кавалерии продвигалось перед пехотой, и пехота должна была ждать. Впереди произошло столкновение между австрийским колонновожатым и русским генералом. После часовой задержки войска двинулись, наконец, дальше и стали спускаться под гору. Туман, расходившийся на горе, только гуще расстилался в низах, куда спустились войска. Впереди, в тумане, раздались выстрелы, и завязалось дело над речкою Гольдбах.
Четвёртая колонна Кутузова на Праценских высотах[ред.]
Не рассчитывая встретить внизу над речкою неприятеля и нечаянно в тумане наткнувшись на него, не слыша слова одушевления от высших начальников, с распространившимся по войскам сознанием, что было опоздано, и, главное, в густом тумане не видя ничего впереди и кругом себя, русские лениво и медленно перестреливались с неприятелем, подвигались вперёд и опять останавливались, не получая вовремя приказаний от начальников и адъютантов, которые блудили по туману в незнакомой местности. Так началось дело для первой, второй и третьей колонны, которые спустились вниз. Четвёртая колонна, при которой находился сам главнокомандующий, стояла на Праценских высотах.
В низах, где началось дело, был всё ещё густой туман, наверху прояснело, но всё не видно было ничего из того, что происходило впереди. Были ли все силы неприятеля за десять вёрст от нас или он был тут, в этой черте тумана, — никто не знал до девятого часа.
Наполеон наблюдает за полем боя и движением русских войск[ред.]
Было девять часов утра. Туман сплошным морем расстилался по низу, но при деревне Шлапанице, на высоте, на которой стоял император Франции, окружённый своими маршалами, было совершенно светло.
На высоте, на которой стоял Наполеон... было совершенно светло. Над ним было ясное, голубое небо, и огромный шар солнца, как огромный пустотелый багровый поплавок, колыхался на поверхности молочного моря тумана.
Не только все французские войска, но сам Наполеон со штабом находился не по ту сторону ручьёв и низов деревень Сокольниц и Шлапаниц, за которыми русские намеревались занять позицию, но по сю сторону, так близко от русских войск, что Наполеон простым глазом мог в русском войске отличать конного от пешего. Он стоял на маленькой серой арабской лошади, в синей шинели, в той самой, в которой он делал итальянскую кампанию. Он молча вглядывался в холмы, которые как бы выступали из моря тумана и по которым вдалеке двигались русские войска, и прислушивался к звукам стрельбы в лощине.
Торжественный момент: Наполеон отдаёт приказ атаковать[ред.]
Его предположения оказались верными. Русские войска частью уже спустились в лощину к прудам и озёрам, частью очищали те Праценские высоты, которые он намерен был атаковать и считал ключом позиции. Он видел среди тумана, как в углублении, составляемом двумя горами около деревни Прац, всё по одному направлению к лощинам двигались, блестя штыками, русские колонны и одна за другою скрывались в море тумана. По всем предположениям он ясно видел, что союзники считали его далеко впереди себя, что колонны, двигавшиеся близ Працена, составляли центр русской армии, и что центр уже достаточно ослаблен для того, чтобы успешно атаковать его.
Нынче был для него торжественный день — годовщина его коронования. Перед утром он задремал на несколько часов и здоровый, весёлый, свежий, в том счастливом расположении духа, в котором всё кажется возможным и всё удаётся, сел на лошадь и выехал в поле.
Он стоял неподвижно... и на холодном лице его был тот особый оттенок самоуверенного, заслуженного счастья, который бывает на лице влюблённого и счастливого мальчика.
Когда солнце совершенно вышло из тумана и ослепляющим блеском брызнуло по полям и туману, как будто он только ждал этого для начала дела, он снял перчатку с красивой, белой руки, сделал ею знак маршалам и отдал приказание начинать дело. Маршалы, сопутствуемые адъютантами, поскакали в разные стороны, и через несколько минут быстро двинулись главные силы французской армии к тем Праценским высотам, которые всё более и более очищались русскими войсками, спускавшимися налево в лощину.