Война и мир (Толстой)/Том 1/Часть 3/Глава 9
Очень краткое содержание[ред.]
Ольмюц, ≈1805 год. Борис Друбецкой приехал в Ольмюц, чтобы с помощью Князя Андрея Болконского устроиться адъютантом.
На второй день он нашёл князя на дежурстве у Кутузова и увидел, как тот заставил генерала ждать ради него — в армии была неписаная субординация важнее уставной. Князь предложил обратиться к Долгорукову, близкому к государю.
В тот день военный совет решил наступать на Бонапарта. Долгорукова вызвали к императору, и он не помог Борису. Покидая дворец, они встретили министра иностранных дел.
Вот эти люди, — сказал Болконский со вздохом, который он не мог подавить, в то время как они выходили из дворца, — вот эти-то люди решают судьбы народов.
Войска выступили в поход, и Борис до Аустерлица так и не устроился.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на части — условное.
Поездка в Ольмюц и первые впечатления от главной квартиры[ред.]
На следующий день после смотра молодой офицер надел лучший мундир и, напутствуемый пожеланиями успеха от товарища, отправился в Ольмюц к знакомому, желая воспользоваться его покровительством и устроить себе наилучшее положение — должность адъютанта при важном лице, что казалось ему особенно заманчивым в армии.
Борис размышлял о своём положении: хорошо тем, у кого богатые родители, но ему, не имеющему ничего, кроме своей головы, надо делать карьеру и не упускать случаев, а пользоваться ими.
Хорошо Ростову... но мне, ничего не имеющему, кроме своей головы, надо сделать свою карьеру и не упускать случаев, а пользоваться ими. ...В Ольмюце он не застал в этот день князя Андрея.
Вид Ольмюца, где располагалась главная квартира, дипломатический корпус и жили оба императора со своими свитами — придворных и приближённых, только усилил его желание принадлежать к этому верховному миру.
В штабе Кутузова: знакомство с неписаной субординацией[ред.]
Борис никого не знал, и, несмотря на его щегольской гвардейский мундир, все высшие люди, сновавшие по улицам в щегольских экипажах, плюмажах, лентах и орденах, казалось, стояли так неизмеримо выше его, что не только не хотели, но и не могли признать его существование. В помещении главнокомандующего все адъютанты и даже денщики смотрели на него так, будто желали внушить ему, что таких офицеров очень много сюда шляется и что они все уже очень надоели.
Несмотря на это, на следующий день Борис снова поехал в Ольмюц и, войдя в дом, занимаемый главнокомандующим, спросил знакомого. Его провели в большую залу, где прежде, вероятно, танцевали, а теперь стояли пять кроватей и разнородная мебель. Один адъютант сидел за столом и писал, другой, красный и толстый, лежал на постели и смеялся с офицером.
Третий играл на клавикордах венский вальс, четвёртый лежал на этих клавикордах и подпевал ему. Никто из этих господ, заметив Бориса, не изменил своего положения. Тот, который писал, досадливо обернулся и сказал ему, что дежурный в приёмной. В приёмной было человек десять офицеров и генералов.
Когда вошёл Борис, капитан, презрительно прищурившись, с видом учтивой усталости, выслушивал старого русского генерала в орденах, который почти на цыпочках, на вытяжке, с солдатским подобострастным выражением багрового лица что-то докладывал.
Князь Андрей сказал генералу по-русски, тем французским выговором, которым он говорил, когда хотел говорить презрительно, чтобы тот подождал, и, заметив Бориса, с весёлою улыбкой обратился к нему.
Борис в эту минуту уже ясно понял... что в армии, кроме той субординации и дисциплины, которая была написана в уставе... была другая, более существенная субординация...
Эта субординация заставляла затянутого генерала с багровым лицом почтительно дожидаться, в то время как капитан князь Андрей для своего удовольствия находил более удобным разговаривать с прапорщиком.
Больше чем когда-нибудь Борис решился служить впредь не по той писанной в уставе, а по этой неписанной субординации. Он теперь чувствовал, что... он уже стал сразу выше генерала...
Князь Андрей подошёл к нему и взял за руку.
Князь Андрей предлагает помощь: план обратиться к Долгорукову[ред.]
Князь Андрей пожалел, что Борис не застал его вчера. Он целый день провозился с немцами, ездил с австрийским генералом поверять диспозицию.
Очень жаль, что вчера вы не застали меня. Я целый день провозился с немцами. Ездили с Вейротером поверять диспозицию. Как немцы возьмутся за аккуратность — конца нет!
Борис улыбнулся, будто понимал, о чём намекал князь Андрей, но в первый раз слышал и фамилию Вейротера, и даже слово диспозиция. Князь Андрей спросил, всё ли Борис хочет в адъютанты. Борис, невольно краснея, сказал, что думал просить главнокомандующего, к нему было письмо от князя Курагина, но хотел просить только потому, что боялся, что гвардия не будет в деле.
Князь Андрей сказал, что обо всём переговорят, но сначала нужно доложить про генерала. Пока князь Андрей ходил докладывать, генерал, видимо не разделявший понятий Бориса о выгодах неписанной субординации, так уперся глазами в дерзкого прапорщика, помешавшего ему договорить с адъютантом, что Борису стало неловко.
Визит к князю Долгорукову: обсуждение военного совета и предстоящего сражения[ред.]
Когда князь Андрей вернулся, он сказал, что к главнокомандующему Борису ходить нечего — тот наговорит кучу любезностей, скажет, чтобы приходили обедать, но из этого дальше ничего не выйдет. У князя Андрея был хороший приятель, генерал-адъютант и прекрасный человек, князь Долгоруков.
Дело в том, что теперь Кутузов с его штабом ровно ничего не значили, всё сосредоточивалось у государя. Князь Андрей предложил пойти к Долгорукову, он уже говорил ему про Бориса, и посмотреть, не найдёт ли тот возможным пристроить его при себе или где-нибудь поближе к солнцу.
Под предлогом этой помощи другому, которую он по гордости никогда не принял бы для себя, он находился вблизи той среды, которая давала успех и которая притягивала его к себе.
Было уже поздно вечером, когда они вошли в Ольмюцкий дворец, занимаемый императорами и их приближёнными. В этот самый день был военный совет, на котором участвовали все члены гофкригсрата и оба императора. На совете, в противность мнению стариков — Кутузова и князя Шварценберга, было решено немедленно наступать и дать генеральное сражение.
Военный совет только что кончился, когда князь Андрей с Борисом пришёл во дворец отыскивать князя Долгорукова. Все лица главной квартиры находились под обаянием сегодняшнего, победоносного для партии молодых, военного совета.
Голоса медлителей... так единодушно были заглушены... что то, о чём толковалось в совете, будущее сражение и, без сомнения, победа, казались уже не будущим, а прошедшим.
Все выгоды были на их стороне: огромные силы, превосходившие силы Наполеона, были стянуты в одно место; войска были одушевлены присутствием императоров и рвались в дело; стратегический пункт был до малейших подробностей известен австрийскому генералу Вейротеру; до малейших подробностей была известна и передана на картах предлежащая местность, и Бонапарте, видимо ослабленный, ничего не предпринимал.
Долгоруков, один из самых горячих сторонников наступления, только что вернулся из совета, усталый, измучённый, но оживлённый и гордый одержанною победой. Князь Андрей представил покровительствуемого им офицера, но князь Долгоруков, учтиво и крепко пожав ему руку, ничего не сказал Борису и, очевидно не в силах удержаться от высказывания мыслей, которые сильнее всего занимали его, по-французски обратился к князю Андрею.
Он говорил, что должен признать свою вину перед австрийцами и в особенности перед Вейротером — какая точность, какая подробность, какое знание местности, какое предвидение всех возможностей! Выгоднее тех условий, в которых они находились, нельзя ничего нарочно выдумать. Соединение австрийской отчётливости с русской храбростью — чего же ещё хотеть?
Болконский спросил, так ли наступление окончательно решено. Долгоруков улыбнулся значительно и сказал, что решительно Буонапарте потерял свою латынь.
И знаете ли... мне кажется, что решительно Буонапарте потерял свою латынь... всё только с целью выиграть время. Я вам говорю, что он у нас в руках; это верно!
Нынче получено от него письмо к императору. Долгоруков рассказал, что забавнее всего было то, что никак не могли придумать, как ему адресовать ответ: если не консулу, само собою разумеется не императору, то генералу Буонапарте. Один остроумный человек предлагал адресовать «узурпатору и врагу человеческого рода», но всё-таки нашёл серьёзный титул адреса: «Главе французского правительства».
Словоохотливый Долгоруков, обращаясь то к Борису, то к князю Андрею, рассказал, как Бонапарт, желая испытать русского посланника графа Маркова, нарочно уронил перед ним платок и остановился, глядя на него, ожидая, вероятно, услуги от Маркова, и как Марков тотчас же уронил рядом свой платок и поднял свой, не поднимая платка Бонапарта.
Болконский сказал, что пришёл просителем за молодого человека, но князь Андрей не успел докончить, как в комнату вошёл адъютант, который звал князя Долгорукова к императору. Долгоруков сказал, что очень рад сделать всё, что от него зависит, и для князя Андрея, и для этого милого молодого человека, ещё раз пожал руку Бориса с выражением добродушного, искреннего и оживлённого легкомыслия.
Встреча с князем Чарторижским и отъезд войск[ред.]
Бориса волновала мысль о той близости к высшей власти, в которой он в эту минуту чувствовал себя. Он сознавал себя здесь в соприкосновении с теми пружинами, которые руководили всеми теми громадными движениями масс, которых он в своём полку чувствовал себя маленькою, покорною и ничтожною частью.
Они вышли в коридор вслед за князем Долгоруковым и встретили выходившего из комнаты государя невысокого человека в штатском платье, с умным лицом и резкой чертой выставленной вперёд челюсти, которая, не портя его, придавала ему особенную живость и изворотливость выражения. Этот невысокий человек кивнул Долгорукому и пристально-холодным взглядом стал вглядываться в князя Андрея, идя прямо на него и, видимо, ожидая, чтобы князь Андрей поклонился ему или дал дорогу.
Князь Андрей не сделал ни того, ни другого; в лице его выразилась злоба, и молодой человек, отвернувшись, прошёл стороной коридора. Борис спросил, кто это. Князь Андрей ответил, что это один из самых замечательнейших, но неприятнейших ему людей — министр иностранных дел, князь Адам Чарторижский. Со вздохом, который он не мог подавить, Болконский сказал: «Вот эти люди решают судьбы народов».
На другой день войска выступили в поход, и Борис не успел до самого Аустерлицкого сражения побывать ни у Болконского, ни у Долгорукова и остался ещё на время в Измайловском полку.