Война и мир (Толстой)/Том 1/Часть 3/Глава 10
Очень краткое содержание[ред.]
Австрия, ≈1805 год. На заре эскадрон гусар, в котором служил Николай Ростов, двинулся в дело, но был оставлен в резерве.
Русские одержали победу, заняв город Вишау и захватив эскадрон французов. Ростов тоскливо провёл день, а затем купил у казаков лошадь пленного драгуна-эльзасца.
Вдруг появился государь Александр. Ростов ощутил восторг от его близости и забыл досаду. Их глаза встретились — государь две секунды смотрел голубыми глазами в лицо Ростова.
В Вишау государь увидел раненого и со слезами отъехал. Вечером Ростов предложил тост за государя и признался, что готов умереть за него.
Ночью он бродил между кострами, мечтая умереть на глазах царя.
Он действительно был влюблён и в царя, и в славу русского оружия... девять десятых людей русской армии в то время были влюблены, хотя и менее восторженно, в своего царя и в славу русского оружия.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Эскадрон в резерве. Упущенная возможность отличиться[ред.]
На рассвете 16-го числа эскадрон, в котором служил молодой гусар, двинулся с ночлега в дело. Эскадрон входил в отряд князя Багратиона. Пройдя около версты позади других колонн, их остановили на большой дороге.
Николай видел, как мимо прошли вперёд казаки, первый и второй эскадроны гусар, пехотные батальоны с артиллерией. Проехали генералы с адъютантами.
Весь страх перед делом, вся внутренняя борьба, посредством которой Ростов преодолевал этот страх, все его мечтания о том, как он по-гусарски отличится, — всё пропало даром.
Весь страх, который он... испытывал перед делом... все его мечтания о том, как он по-гусарски отличится в этом деле, — пропали даром. Эскадрон их был оставлен в резерве, и Николай Ростов скучно и тоскливо провёл этот день.
В девятом часу утра он услышал пальбу впереди, крики ура, видел привозимых назад раненых. Наконец, видел, как в середине сотни казаков провели целый отряд французских кавалеристов. Очевидно, дело было кончено, и дело было небольшое, но счастливое. Проходившие назад солдаты и офицеры рассказывали о блестящей победе, о занятии города Вишау и взятии в плен целого французского эскадрона. День был ясный, солнечный, после сильного ночного заморозка, и весёлый блеск осеннего дня совпадал с известием о победе. Тем больнее щемило сердце Николая, напрасно перестрадавшего весь страх, предшествующий сражению, и пробывшего этот весёлый день в бездействии.
Пленный французский драгун. Покупка лошади[ред.]
Командир эскадрона крикнул Ростова, усевшись на краю дороги перед фляжкой и закуской.
Офицеры собрались кружком, закусывая и разговаривая, около погребца Денисова. Один из офицеров указал на французского пленного драгуна, которого вели пешком два казака. Один из казаков вёл в поводу взятую у пленного рослую и красивую французскую лошадь. Денисов крикнул казаку, чтобы тот продал лошадь.
Офицеры встали и окружили казаков и пленного француза.
Он задыхался от волнения, лицо его было красно. Услышав французский язык, он быстро заговорил с офицерами, обращаясь то к тому, то к другому. Он говорил, что его бы не взяли, что он не виноват в том, что его взяли, а виноват капрал, который послал его захватить попоны, что он ему говорил, что уже русские там. И ко всякому слову он прибавлял просьбу не причинять вреда его маленькой лошадке и ласкал её. Видно было, что он не понимал хорошенько, где он находится. Он то извинялся, что его взяли, то, предполагая перед собою своё начальство, выказывал свою солдатскую исправность и заботливость о службе.
Казаки отдали лошадь за два червонца, и Ростов, теперь, получив деньги, самый богатый из офицеров, купил её. Альзасец добродушно попросил Ростова не причинять вреда его маленькой лошадке. Ростов, улыбаясь, успокоил драгуна и дал ему денег. Казак, трогая за руку пленного, велел ему идти дальше.
Встреча с государем. Восторг и разочарование[ред.]
Вдруг послышалось между гусарами: «Государь! Государь!» Всё побежало, заторопилось, и Ростов увидел сзади по дороге несколько подъезжающих всадников с белыми султанами на шляпах. В одну минуту все были на местах и ждали.
Ростов не помнил и не чувствовал, как он добежал до своего места и сел на лошадь.
Мгновенно исчезла всякая мысль о себе: он весь поглощён был чувством счастия, происходящего от близости государя. Он чувствовал себя одною этою близостью вознаграждённым за потерю нынешнего дня.
Он был счастлив, как любовник, дождавшийся ожидаемого свидания. Не смея оглядываться во фронте и не оглядываясь, он чувствовал восторженным чутьём его приближение. И он чувствовал это не по одному звуку копыт лошадей приближавшейся кавалькады, но он чувствовал это потому, что, по мере приближения, всё светлее, радостнее и значительнее и праздничнее делалось вокруг него.
Всё ближе и ближе подвигалось это солнце для Ростова, распространяя вокруг себя лучи кроткого и величественного света, и вот он уже чувствовал себя захваченным этими лучами, он слышал его голос — этот ласковый, спокойный, величественный и вместе с тем столь простой голос. Как и должно было быть по чувству Ростова, наступила мёртвая тишина, и в этой тишине раздались звуки голоса государя. Он вопросительно спросил: «Павлоградские гусары?» Кто-то ответил: «Резерв, ваше величество!»
Государь поровнялся с Ростовым и остановился.
Лицо Александра было ещё прекраснее, чем на смотру три дня тому назад. Оно сияло такою весёлостью и молодостью, такою невинною молодостью, что напоминало ребяческую четырнадцатилетнюю резвость, и вместе с тем это было всё-таки лицо величественного императора. Случайно оглядывая эскадрон, глаза государя встретились с глазами Ростова и не более как на две секунды остановились на них. Понял ли государь, что делалось в душе Ростова (Ростову казалось, что он всё понял), но он посмотрел секунды две своими голубыми глазами в лицо Ростова. Мягко и кротко лился из них свет. Потом вдруг он приподнял брови, резким движением ударил левою ногой лошадь и галопом поехал вперёд.
Молодой император не мог воздержаться от желания присутствовать при сражении и, несмотря на все представления придворных, в двенадцать часов, отделившись от третьей колонны, при которой он следовал, поскакал к авангарду. Ещё не доезжая до гусар, несколько адъютантов встретили его с известием о счастливом исходе дела. Сражение, состоявшее только в том, что захвачен эскадрон французов, было представлено как блестящая победа над французами, и потому государь и вся армия, особенно пока не разошёлся ещё пороховой дым на поле сражения, верили, что французы побеждены и отступают против своей воли.
Несколько минут после того, как проехал государь, дивизион павлоградцев потребовали вперёд. В самом Вишау, маленьком немецком городке, Ростов ещё раз увидал государя. На площади города, на которой была до приезда государя довольно сильная перестрелка, лежало несколько человек убитых и раненых, которых не успели подобрать. Государь, окружённый свитою военных и невоенных, был на рыжей, уже другой, чем на смотру, кобыле и, склонившись на бок, грациозным жестом держа золотой лорнет у глаза, смотрел в него на лежащего ничком, без кивера, с окровавленною головою солдата.
Солдат раненый был так нечист, груб и гадок, что Ростова оскорбила близость его к государю. Ростов видел, как содрогнулись, как бы от пробежавшего мороза, сутуловатые плечи государя, как левая нога его судорожно стала бить шпорой бок лошади, и как приученная лошадь равнодушно оглядывалась и не трогалась с места. Слезший с лошади адъютант взял под руки солдата и стал класть на появившиеся носилки. Солдат застонал. Государь, видимо, более страдая, чем умирающий солдат, проговорил: «Тише, тише, разве нельзя тише?» — и отъехал прочь.
Ростов видел слёзы, наполнившие глаза государя, и слышал, как он, отъезжая, по-французски сказал приближённому: «Какая ужасная вещь война, какая ужасная вещь!»
Вечерние празднования. Тосты за императора[ред.]
Войска авангарда расположились впереди Вишау, в виду цепи неприятельской, уступавшей им место при малейшей перестрелке в продолжение всего дня. Авангарду объявлена была благодарность государя, обещаны награды, и людям роздана двойная порция водки. Ещё веселее, чем в прошлую ночь, трещали бивачные костры и раздавались солдатские песни.
Денисов в эту ночь праздновал производство своё в майоры, и Ростов, уже довольно выпивший, в конце пирушки предложил тост за здоровье государя, но «не государя-императора, как говорят на официальных обедах», а за здоровье государя, доброго, обворожительного и великого человека. Он сказал: «Коли мы прежде дрались и не давали спуску французам, как под Шенграбеном, что же теперь будет, когда он впереди? Мы все умрём, с наслаждением умрём за него. Так, господа? Может быть, я не так говорю, я много выпил; да я так чувствую, и вы тоже. За здоровье Александра первого! Урра!»
Воодушевлённые голоса офицеров закричали: «Урра!» И старый ротмистр кричал воодушевлённо и не менее искренно, чем двадцатилетний Ростов.
Когда офицеры выпили и разбили свои стаканы, Кирстен налил другие и, в одной рубашке и рейтузах, с стаканом в руке подошёл к солдатским кострам и в величественной позе взмахнув кверху рукой, с своими длинными седыми усами, белою грудью, видневшейся из-за распахнувшейся рубашки, остановился в свете костра. Он крикнул своим молодецким, старческим, гусарским баритоном: «Ребята, за здоровье государя-императора, за победу над врагами, урра!» Гусары столпились и дружно отвечали громким криком.
Поздно ночью, когда все разошлись, Денисов потрепал своею коротенькою рукой по плечу своего любимца Ростова и сказал: «Вот на походе не в кого влюбиться, так он в царя влюбился». Ростов крикнул: «Денисов, ты этим не шути, это такое высокое, такое прекрасное чувство, такое...» Денисов ответил: «Верю, верю, дружок, и разделяю и одобряю...» Но Ростов возразил: «Нет, не понимаешь!»
Ростов встал и пошёл бродить между костров, мечтая о том, какое было бы счастие умереть, не спасая жизнь (об этом он и не смел мечтать), а просто умереть в глазах государя. Он действительно был влюблён и в царя, и в славу русского оружия, и в надежду будущего торжества. И не он один испытывал это чувство в те памятные дни, предшествующие Аустерлицкому сражению: девять десятых людей русской армии в то время были влюблены, хотя и менее восторженно, в своего царя и в славу русского оружия.