Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 6
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ»
Очень краткое содержание[ред.]
Рассказчик прослеживает историю русской ссылки от Соборного Уложения 1648 года до советской эпохи. При царе ссыльные жили сносно: получали содержание, работали по специальности. Советская власть превратила ссылку в инструмент уничтожения.
С 1929 года началась «мужичья чума» — раскулачивание, погубившее пятнадцать миллионов крестьян. Семьи высылали в необитаемые места — тайгу и пустыню — без орудий и продовольствия. Во время Васюганской трагедии 1930 года десятки тысяч людей бросили в верховьях реки умирать, а пулемётные заставы расстреливали бегущих.
Сталин применил новый метод репрессий — поголовную депортацию целых народов. Корейцы, немцы Поволжья, чеченцы, ингуши, крымские татары, калмыки, прибалтийцы были высланы в Сибирь и Казахстан. Вооружённые дивизии окружали сёла ночью, давали жителям менее часа на сборы и грузили в товарные вагоны.
После восьми лет лагерей рассказчика этапируют в Кок-Терек — посёлок в казахстанской пустыне, где ему вручают бумагу о вечной ссылке. Он устраивается учителем математики, и работа в школе становится подлинным освобождением. После смерти Сталина режим смягчается, и весной 1956 года рассказчик покидает ссылку.
Но и на воле бывших заключённых ждёт «украденная свобода»: паспорт с отметкой закрывает доступ к работе, доносчики остаются безнаказанными, реабилитация оказывается формальной.
Между двумя арестами – вот что такое было освобождение все сорок дохрущёвских лет. Между двумя островами брошенный спасательный круг – побарахтайся от зоны до зоны!.. От звонка до звонка – вот что такое срок.
Подробный пересказ по главам[ред.]
Глава 1. Ссылка первых лет свободы[ред.]
Рассказчик обратился к истории русской ссылки, уходящей корнями к Алексею Михайловичу и Соборному Уложению 1648 года. В XIX веке ссылка разрослась до огромных масштабов: за столетие было сослано полмиллиона человек, а к его концу единовременно числилось триста тысяч ссыльных. Для политических ссыльных царского времени условия были относительно сносными — им платили денежное содержание, они могли работать по специальности, заниматься наукой и публицистикой. Радищев жил в Сибири в собственном доме, Пушкин — в Михайловском, декабрист Трубецкой — в особняке с лакеями и гувернёрами. К началу XX века административная ссылка для политических превратилась в пустой формальный приём.
Советская власть поначалу отказалась от ссылки, но уже с 1922 года при НКВД появилась постоянная комиссия по высылке «социально-опасных лиц». Ссыльные социалисты — эсеры, меньшевики, сионисты — оказались беззащитны перед произволом ГПУ. Денежное пособие обесценилось до нищенского уровня, работу получить было почти невозможно. Под давлением партийной круговой поруки социалисты сами запретили себе побеги. Ссылка превратилась в предварительный загон для тех, кого готовили к аресту: за тремя годами ссылки следовали три года политизолятора, затем снова ссылка — и так по кругу, пока не приходил черёд расстрела.
Глава 2. Мужичья чума[ред.]
А о той молчаливой предательской Чуме, сглодавшей нам 15 миллионов мужиков... да не подряд, а избранных, а становой хребет русского народа, – о той Чуме нет книг.
Рассказчик посвятил эту главу крестьянской катастрофе — уничтожению пятнадцати миллионов человек в ходе коллективизации. Подготовка к истреблению крестьянства началась с ноября 1928 года, когда зажиточных мужиков запретили принимать в колхозы. Постановление ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 года провозгласило «ликвидацию кулачества как класса», а 1 февраля того же года ЦИК и СНК разрешили полную конфискацию имущества и выселение. Понятие «подкулачник» позволяло репрессировать любого, кто не сдал мешки государству или отказался вступить в колхоз.
Раскулачивание проводилось с показательной жестокостью. Семью кузнеца Трифона Твардовского — отца поэта Александра Твардовского — вывезли в апреле на подводах до Ельни, затем заперли в товарные вагоны без отхожих мест и отправили на Северный Урал. Там их высадили зимним вечером в тайге, где комендант вбивал колышки: «Вот тут будет улица, вот тут дома».
В том и был замысел, чтобы семя мужицкое погибло вместе со взрослыми. С тех пор как Ирода не стало – это только Передовое Учение могло нам разъяснить: как уничтожать до младенцев.
Девочку Мотю, которую учительница ласково звала «Эдисончик» за изобретательский ум, сослали с родителями в 1929 году, лишив учёбы навсегда.
Через семь лет она пешком прошла две тысячи километров, чтобы хоть взглянуть на родное село, и получила за это тюрьму и лагерь. Крестьянин Тимофей Овчинников, ветеринар-самоучка и добровольный помощник всей округи, вступил в колхоз одним из первых, но был раскулачен в 1932 году за то, что изрубил топором описанные фикусы.
От всех предыдущих и всех последующих советских ссылок мужицкая отличалась тем, что их ссылали ни в какой населённый пункт, ни в какое обжитое место, – а к зверям, в дичь, в первобытное состояние.
Спецпосёлки намеренно устраивались в непригодных для жизни местах — на каменистых косогорах, где нельзя докопаться до воды. Васюганская трагедия 1930 года унесла жизни десятков тысяч человек: их пригнали пешком зимой в верховья Васюгана, бросили без продуктов и орудий труда, а пулемётные заставы на гатях расстреливали тех, кто пытался выйти. Вымерли все.
Глава 3. Ссылка густеет[ред.]
С конца 1930-х годов ссылка приобрела самостоятельное значение наряду с лагерями. С весны 1948 года вышла инструкция: осуждённых по 58-й статье по окончании срока не освобождать, а под конвоем доставлять от лагерной вахты до ссыльной комендатуры. Ссылка превратилась в «грязнилище» — резервуар, из которого нельзя было выбраться в метрополию. Поводами для ссылки служили: принадлежность к «преступной» национальности, уже отбытый лагерный срок или проживание в «крамольном» районе.
Жизнь ссыльных в разных местах разительно отличалась. В Енисейске в 1948 году прибывших сгружали на берег без жилья и хлебных карточек — спали под перевёрнутыми лодками. В Тасееве в 1949 году старых и больных женщин, привезённых как «рабочую силу», распределяли по колхозам, где за год работы платили по двадцать граммов зерна на трудодень. Самым страшным местом ссылки был колхоз: ни казённого обмундирования, ни лагерной пайки, зато — угроза ареста за малейшее неповиновение. Ссыльный в совхозе работал в долг: все начисления уходили на еду, жильё и одежду, и к расчёту человек оказывался должен предприятию.
Комендантские офицеры пользовались неограниченной властью над ссыльными. За побег из места ссылки после войны полагалось двадцать лет каторжных работ. Оперчекотдел в каждом ссыльном районе вёл вербовку, собирал доносы и готовил «вторые протяжки» — новые аресты, которые для многих становились последними.
Глава 4. Ссылка народов[ред.]
Сталин разработал и применил принципиально новый метод репрессий — поголовную высылку целых народов. Первым опытом стала тихая депортация корейцев с Дальнего Востока в Казахстан в 1937 году. В 1941 году была выселена автономная республика немцев Поволжья. Затем последовали чеченцы, ингуши, карачаевцы, балкарцы, калмыки, крымские татары, кавказские греки.
Стройная однообразность! – вот преимущество ссылать сразу нациями. Никаких частных случаев! Никаких исключений, личных протестов! Все едут покорно, потому что: и ты, и он, и я.
Техника высылки была отточена до совершенства: вооружённые дивизии окружали сёла ночью, жителям давали от полутора часов до сорока минут на сборы, затем грузили в кузова грузовиков и везли на железнодорожные станции. Имущество конфисковывалось и продавалось через комиссионные магазины. Депортированным не объявляли о ссылке при высылке — лишь по прибытии в сибирские комендатуры. Дети, рождённые в ссылке, автоматически становились спецпереселенцами с первого дня жизни.
Главная ссылка прибалтийцев прошла в 1948–1951 годах. Высылались семьи уже осуждённых, зажиточные крестьяне, заметные люди, уцелевшие в предыдущих чистках. Эстонцев везли в набитых товарных вагонах по пятьдесят человек вместо положенных тридцати двух, без воды и еды. В дороге умер ребёнок. Прибыв в Сибирь, они обнаружили, что в обезлюдевших колхозах за год работы дают по двести граммов зерна на трудодень.
Какую же искалеченную жизнь надо устроить, чтобы тысячи тысяч в камерах, в воронках и в вагонах взмолились об истребительной атомной войне как о единственном выходе?!.. А не плакал – никто. Ненависть сушит слёзы.
Среди депортированных народов особняком стояли чечены. Они не поддались психологии покорности: строили временные жилища, не копили добра, не угождали начальству, работали шофёрами, промышляли воровством. Их боялись все — и местные жители, и советская власть. История с юношей Абдулом Худаевым показала, что перед законом кровной мести советская власть в Кок-Тереке оказалась бессильна: когда брат Абдула убил чеченскую старуху и спрятался в тюрьме, три дня весь район — райком, МВД, комендатура — замер в страхе перед местью. Лишь совет старейшин разрешил кризис.
Глава 5. Кончив срок[ред.]
После восьми лет тюрем и лагерей рассказчик был этапирован в ссылку в Джамбульскую область Казахстана. На пересылке в Омске конвойный сообщил, что везут «на юг» — и это казалось невероятной удачей. В феврале 1953 года рассказчика вместе с другими бывшими заключёнными доставили в Кок-Терек — посёлок в пустыне Бет-Пак-Дала. В областной комендатуре каждому вручили бумагу о вечной ссылке под гласный надзор МГБ с предупреждением: самовольный отъезд — двадцать лет каторжных работ.
В джамбульской тюрьме рассказчик познакомился с пожилым инженером-гидротехником Владимиром Александровичем Васильевым.
Ещё до Первой мировой войны он рассчитал и начал осуществлять проекты обводнения Чуйской долины и Нарынского каскада. После пятнадцати лет лагерей он выпросил разрешение отбывать ссылку именно здесь — в краю своей молодости и инженерных свершений. Советская газета между тем писала о нём как о «молодом энтузиасте, не дожившем до торжества своих идей», — в то время как он сидел в сырой камере Верхнеуральского изолятора. Первого марта 1953 года рассказчик провёл первую полусвободную ночь во дворе МГБ под открытым небом, слушая рёв ишаков, и ощутил острое счастье. На следующий день умер Сталин.
Глава 6. Ссыльное благоденствие[ред.]
Первый месяц в Кок-Тереке рассказчик провёл в безуспешных попытках устроиться учителем математики: заведующая районо под разными предлогами отказывала ему. Тем временем он писал пьесу в тёмной конуре, питаясь на два рубля в день в местной чайной. Наконец комендант привёл его в райпо, где без всяких анкет назначили плановиком-экономистом. Там же оказались другие ссыльные — капитан дальнего плавания и скрытный Григорий Самойлович Маковоз.
Маковоз в 1942 году, посланный спасти окружённый полк, остановился на полпути под огнём и дал клятву Богу стать верующим, если выживет. Полк погиб, он выжил, получил десять лет лагерей и теперь неукоснительно соблюдал иудейские обряды. Рассказчик не испытывал к нему ни презрения, ни брезгливости — только размышлял о том, как неоднозначно судить человека, павшего в момент слабости.
В апреле завуч школы добился для рассказчика назначения учителем математики и физики в оба выпускных класса. Войти в класс с мелом в руке стало для него подлинным освобождением. Ссыльные дети — немцы, греки, корейцы, чечены — учились с особой жадностью: школа была для них единственным окном в большой мир, закрытый режимом. Рядом с рассказчиком работал преподаватель биологии Георгий Степанович Митрович — неутомимый борец с местным беззаконием.
Митрович разоблачал коррупцию на педсоветах, проваливал на экзаменах незнающих чиновных экстерников, писал жалобы в Алма-Ату и телеграммы Хрущёву. Рассказчик не помогал ему — берёг себя для другой борьбы, для писательства. После смерти Сталина режим постепенно смягчался: комендатура редела, отметки становились необязательными, одна за другой нации получали право уезжать. «Ворошиловская» амнистия 1953 года обманула ожидания — под неё подпали лишь уголовники. Но «аденауэровская» амнистия сентября 1955 года и XX съезд открыли путь к реабилитации. Рассказчик подал заявление о пересмотре дела и весной 1956 года покинул ссылку, которую называл своим счастливым временем.
Глава 7. Зэки на воле[ред.]
Освобождение из лагеря рассказчик назвал не радостным событием, а «украденной свободой» — переходом от одной зоны к другой. Паспорт с отметкой 39-й статьи закрывал доступ к нормальной работе и прописке. Наталья Ивановна Столярова, освобождённая из Карлага в апреле 1945 года, не могла нигде прописаться и ночевала на вокзалах, пока не вернулась переночевать в родной барак.
Многие бывшие зэки стремились забыть пережитое как можно скорее и вернуться к прежней жизни. Другие — не могли: годами им снились лагерные сны, при виде овчарок сжималось сердце, в лесу они невольно оценивали деловую древесину. Реабилитация оказалась во многом формальной: сослуживцы сторонились реабилитированных, начальство называло реабилитацию «тухтой», а доносчики и лжесвидетели продолжали благополучно жить и работать рядом с теми, кого погубили. Закон о клевете карал лжесвидетелей максимум двумя годами — в пять раз мягче, чем убийство ножом.
Вот та воля, на которую выпущены бывшие зэки. Есть ли ещё в истории пример, чтобы столько всем известного злодейства было неподсудно, ненаказуемо? И чего же доброго ждать? Что может вырасти из этого зловония?