Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 6/Глава 6
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 6»
Очень краткое содержание[ред.]
Казахстан, посёлок Кок-Терек, 1953 год. Бывший заключённый прибывает в ссылку после смерти Сталина.
Поначалу его не берут учителем, и он пишет пьесу. Его устраивают в потребкооперацию на переоценку товаров. Когда председатель приказывает работать до двух ночи, рассказчик бунтует — уходит в пять вечера писать. Вскоре завуч-казах добивается его назначения учителем математики и физики.
Ссыльные дети учатся жадно — для них школа единственный путь подняться. Рассказчик описывает фарс выборов и историю бывшего партийца, погубившего в войну полк ради спасения и давшего обет Иегове. Размышляя о прощении, он заключает:
Но как только он сверзился, упал, и от земного удара первая бороздка сознания прошла по его лицу, – отведите ваши камни! Он сам возвращается в человечество. Не лишите его этого божественного пути.
Режим постепенно смягчается, приходят амнистии. Рассказчик покупает домик, преподаёт, пишет и ощущает почти полное счастье. После XX съезда ссылку снимают, и он уезжает. В Москве на Лубянке новый следователь дружелюбно ведёт дело к реабилитации.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Работа в райпо: инвентаризация с ошибками и переоценка товаров накануне снижения цен[ред.]
Оказавшись в ссылке в казахстанском посёлке Кок-Терек, рассказчик первый месяц тщетно обивал пороги районного отдела народного образования в надежде получить место учителя. Районо отказало ему, сославшись на полную укомплектованность школ математиками. Тогда местный комендант привёл его в райпо и коротко представил председателю: «Математик». Без анкет и автобиографий рассказчика тут же оформили плановиком-экономистом с окладом 450 рублей. Одновременно в райпо зачислили ещё двух ссыльных — капитана дальнего плавания Василенко и скрытного Григория Самойловича Маковоза.
Всех троих немедленно бросили на аврал: переоценку товаров накануне сталинского снижения цен. Ведомости пестрели курьёзными ошибками — «финал» вместо «пенал», «глопус» вместо «глобус», «зубная пасть» вместо «зубная паста». Рассказчик раздобыл арифмометр из районного статуправления и принялся быстро прокручивать расчёты, вызвав подозрительные взгляды опытных бухгалтеров.
Я же крутил и думал про себя: как быстро зэк наглеет... Да если бы в начале моей лагерной отсидки мне предложили бы эту блаженную работу выполнять весь срок... безплатно, – я бы ликовал!
Директорский приказ работать до двух ночи и бунт автора в защиту пьесы[ред.]
Переоценка затянулась на неделю. Тогда председатель райпо собрал всех работников и объявил новый режим: начало работы — семь утра, конец — два часа ночи. Он сослался на «последний вывод медицины», согласно которому человеку достаточно спать четыре часа. Никто не возразил вслух.
Для рассказчика этот приказ означал одно: бросить пьесу о контрразведке 1945 года, которую он писал в свободные часы. До ссылки он тайно сочинял в лагере, уничтожая написанное после каждого обыска. Теперь, впервые за долгие годы, у него была возможность работать спокойно.
Счастье моё было очень недалеко от полного, и я так задумывал: не берут на работу – не надо, пока деньги тянутся – буду пьесу писать, в кои веки такая свобода!
Рассказчик решился на молчаливый бунт: выслушал приказ вместе со всеми, а в пять вечера встал и ушёл. На следующий день вернулся в девять утра. Маковоз тайно сообщил ему, что председатель грозился сослать бунтаря в пустыню за сто километров. Рассказчик испугался, но не сдался — и снова ушёл в пять. Председатель так и не вызвал его. Постепенно все привыкли, что его стол пустеет по вечерам.
Так всю жизнь переходишь из состояния в состояние – ученик, студент, гражданин, солдат, заключённый, ссыльный, – и всегда есть веская сила у начальства, а ты должен гнуться и молчать.
Назначение учителем математики и физики за три недели до выпускных экзаменов[ред.]
Неожиданно в райпо явился молодой завуч местной школы — единственный до тех пор выпускник университета в Кок-Тереке. Он попросил рассказчика принести диплом, забрал его и уехал на конференцию в Джамбул. Через три дня завуч вернулся с приказом облоно: та же подпись, что в марте отказала рассказчику в работе, теперь назначала его учителем математики и физики в оба выпускных класса — за три недели до экзаменов.
Завуч рисковал: он боялся, что рассказчик за лагерные годы забыл математику. В день письменного экзамена по геометрии с тригонометрией он увёл всех преподавателей в кабинет директора и стоял за плечом рассказчика, пока тот решал задачи. Совпадение ответов привело всех в праздничное настроение. Войти в класс и взять мел рассказчик ощутил как день подлинного освобождения и возврата гражданства.
Ссыльные дети: угнетённое положение, сознание ошейника и жажда знаний как путь к равноправию[ред.]
Ученики «русских» классов кок-терекской школы были детьми ссыльных — немцами, греками, корейцами, курдами, чеченами, украинцами. Они росли с ощущением своего угнетённого положения: весь большой мир был для них закрыт, в армию их не брали, поступить в институт было почти невозможно. На педсоветах им говорили, что они — полноправные советские дети, лишь временно ограниченные в передвижении. Но каждый из них с детства чувствовал свой ошейник.
А нашим ссыльным детям, если хорошо преподавать, то это было им единственно важное в жизни, это было всё. Учась жадно, они как бы поднимались над своим вторым сортом и сравнивались с детьми сорта первого.
Многие ссыльные дети вступали в комсомол, искренне делали политические сообщения, стремясь хоть к иллюзии равноправия. Молодая немка Виктория Нусс, студентка учительского института, болезненно воспринимала своё положение и смотрела на рассказчика как на безумного, когда тот пытался внушить ей, что положением ссыльного можно гордиться. Некоторых девочек-немок, тайных баптисток, принуждали вступать в комсомол под угрозой высылки семьи ещё дальше в пустыню.
Казахские классы и счастье преподавания на фоне расширенного воспроизводства невежества[ред.]
Казахские классы были особыми: большинство детей отличались прямотой и искренностью, не испорченной лживым преподаванием. Однако система образования на казахском языке представляла собой, по словам рассказчика, расширенное воспроизводство невежества: недоучившиеся учителя выпускали столь же недоучившихся учеников, девушкам-казашкам ставили «удовлетворительно» при полном незнании предмета.
Когда духовная смерть, как газ ядовитый, расползается по стране, – кому ж задохнуться из первых, как не детям, как не школе? ... мертво было всё направление мракобесия, но ещё живы были... дети.
Когда таким детям вдруг открывалось настоящее учение, они впитывали его с жадностью. Рассказчик захлебнулся преподаванием: ему не хватало часов расписания, он назначал вечерние кружки, полевые занятия, астрономические наблюдения — и ученики являлись с таким азартом, с каким не ходили в кино.
Угнетённое положение учителей-ссыльных: поборы, взятки и принуждение к завышенным оценкам[ред.]
За стенами классов царила тягостная атмосфера. Ссыльные учителя трепетали разгневать начальство недостаточно высокими оценками детей районных чиновников и завышали успеваемость, усугубляя общее невежество. С каждой зарплаты с них удерживали по двадцать пять рублей в неизвестную пользу. Директор школы мог объявить о дне рождения своей дочери и потребовать собрать по пятьдесят рублей на подарок. Заврайоно и директор вызывали учителей и требовали «взаймы» по триста-пятьсот рублей. Всё районное начальство, учившееся заочно, перекладывало написание контрольных работ на плечи учителей-рабов, которых даже не удостаивали личной встречей.
Рассказчик, опираясь на свою «незаменимость» как единственного квалифицированного математика, держался особняком: ставил справедливые оценки, не платил поборов и не давал «взаймы». Единственной общей повинностью оставалась ежегодная подписка на государственный заём.
Борьба Митровича с кок-терекской несправедливостью и молчание автора[ред.]
Рядом с рассказчиком работал преподаватель биологии и химии Георгий Степанович Митрович — пожилой больной серб, отбывший десять лет на Колыме. Он неутомимо боролся с местным беззаконием: разоблачал нарушения на педсоветах, проваливал на экзаменах незнающих чиновных экстерников, писал жалобы в область и телеграммы на имя Хрущёва. Его исключали, восстанавливали, обвиняли в антисоветской пропаганде — он снова бился.
Безнадёжен был его бой, однако человечно – возмущение несправедливостью, хоть и до собственной гибели! Борьба его была упёрта в поражение – а безполезной её никак не назовёшь.
Рассказчик Митровичу не помогал. Он уклонялся от решающих голосований, ускользал на кружки и консультации. Он берёг себя для другой борьбы — писал и писал, таясь. Вопрос о том, нужна ли была борьба Митровича, он оставлял открытым: если бы не всеобщее благоразумие и не привычка шептать «не поможет, бесполезно», страна была бы иной.
Комедия выборов; история Григория Маковоза: секретарь райкома, предательство полка и обет Иегове[ред.]
Выборы в Кок-Тереке превращались в фарс. Ссыльным разрешали голосовать — это стоило властям дёшево. Кабин для тайного голосования не было; все торопливо несли бюллетени к урне, не задерживаясь, чтобы не выглядеть подозрительно. После голосования все, включая ссыльных, нарядно одетые поздравляли друг друга с «праздником». Однажды так выбрали народного судью, который вскоре оказался взяточником; провели новые выборы — и снова те же счастливые лица без тени юмора.
Среди немногих, с кем рассказчик мог говорить откровенно, был Григорий Самойлович Маковоз. Тот прибыл в Кок-Терек из Джезказгана без копейки денег; рассказчик одолжил ему десятку и навсегда заслужил его благодарность. Маковоз устроился школьным лаборантом и тщательно скрывал свою историю.
До войны Маковоз был секретарём райкома партии, в войну — начальником шифровального отделения дивизии. В 1942 году по вине его отделения один полк не получил вовремя приказа на отступление. Маковоза послали верхом спасти полк, но на пути он попал под огонь, остановился, обнял дерево и дал клятву Иегове: если выживет — станет ревностным верующим. Полк погиб или попал в плен, Маковоз выжил, получил десять лет по 58-й статье и отбыл их. В ссылке он неукоснительно соблюдал иудейские обряды, по субботам старался ничего не делать на службе, тайно молился дома.
Как рассудить Маковоза: о пределах прощения павших[ред.]
Рассказчик размышлял над историей Маковоза. По всем законам — уголовным, воинским, патриотическим — тот был достоин презрения: ради собственной жизни погубил целый полк. Логически его невозможно защитить. Но рассказчик не испытывал к нему ни ненависти, ни брезгливости. Каждый день они обменивались крепким рукопожатием, и ни разу это не казалось зазорным.
Рассказчик формулировал свою позицию о прощении: он не прощал всех подряд. Он прощал павших. Пока человек стоит на командной высоте и самодовольно коверкает чужие жизни — ему нет прощения. Но как только он сверзился и упал, первая бороздка сознания прошла по его лицу — камни надо опустить. Он сам возвращается в человечество, и лишать его этого пути — бесчеловечно.
Льготность южных ссылок; Ворошиловская амнистия 1953 года и её нелепые последствия[ред.]
Кок-терекская ссылка считалась льготной по сравнению с северными. Ссыльных селили в обжитых посёлках при воде, многие попадали в города. Показательно, что группа западных украинцев, тяжело работавших на саманном строительстве, нашла здешнюю жизнь настолько привольнее колхозной Украины, что после освобождения осталась в Казахстане навсегда.
27 марта 1953 года вышла «ворошиловская» амнистия. Пожилая повторница Н. Н. Грекова, прожившая пятнадцать лет в мытарствах, держала на стене портрет Ворошилова и верила в чудо с его стороны. Чудо пришло — но издевательское. Амнистия освобождала уголовников и политических «до пяти лет включительно», тогда как среди ссыльных таких сроков почти не было. Старики и бабки, отбывшие пятилетние сроки, но отправленные в вечную ссылку без суда, с надеждой ждали отправки домой. Им разъяснили: их вечная ссылка под амнистию не подпадает. Тоня Казачук, приехавшая к ссыльному мужу и записанная ссыльно-поселенкой, тоже не получила ничего: у неё вообще не было пятилетнего срока, а значит, амнистия её не касалась.
Смягчение режима после Берии, счастливые годы в ссылке и Аденауэровская амнистия 1955 года[ред.]
После падения Берии режим незаметно смягчался. Пятилетников отпустили домой. Ссыльных детей стали пускать в институты. На работе перестали тыкать «ты ссыльный!». Штаты комендатуры редели, отметка становилась всё менее обязательной. Одна за другой нации получали право уезжать.
Рассказчик переживал, по его собственным словам, лучшие годы жизни. Первый год ссылки омрачила смертельная болезнь, из-за которой он едва вёл уроки и был вынужден наскоро записать всё сохранённое в памяти и зарыть в землю. Но болезнь отступила. Он купил отдельный глинобитный домик на краю посёлка, крепкий стол для писания, приёмник с короткими волнами. По вечерам, занавесив окна, он сквозь глушение ловил запретные передачи. Каждое воскресенье писал целый день. Начал роман. Смирился с тем, что проживёт здесь лет двадцать.
Весь мир я ощущал не как внешний, не как манящий, а как прожитый, весь внутри меня, и вся задача оставалась – описывать его. Я был полон... дорожа этой очищенной точкой зрения, я... дорожил своею ссылкой.
В сентябре 1955 года тихо, без праздника, на внутренней странице «Известий» была напечатана «аденауэровская» амнистия: Аденауэр выговорил у Хрущёва освобождение немцев, и заодно пришлось амнистировать их русских пособников — полицаев, старост, власовцев. Рассказчик прочёл указ и понял, что к нему, безвылазно служившему в Красной армии, он не относится. Его московский друг попытался воспользоваться амнистией для прописки, но милиция быстро разоблачила уловку и выслала его из города. Рассказчик радовался своему спокойствию: спрятал рукописи и спал как ангел.
XX съезд, конец ссылки и беседа с новым следователем на Лубянке[ред.]
Начался XX съезд. О речи Хрущёва ссыльные узнавали из передач Би-би-си. Но и в открытых газетах рассказчику хватило слов Микояна о «первом ленинском съезде» за много лет. Он понял: враг его Сталин пал.
Я понял, что враг мой Сталин пал, а я, значит, подымаюсь. И я – написал заявление о пересмотре. А тут весною стали ссылку снимать со всей Пятьдесят Восьмой. И, слабый, покинул я свою прозрачную ссылку.
Летом в Москве рассказчик позвонил в прокуратуру узнать о судьбе жалобы. Его пригласили на Лубянку. В знаменитом бюро пропусков он ждал, внутренне напряжённый, изображая добродушную усталость. Новый следователь наблюдал за ним в штатском, убедился, что перед ним не раскалённый враг, и с большой приятностью повёл его по коридорам, где прежде рассказчика водили обритого и голодного. Следователь сокрушался об исковерканной судьбе, смеялся над остротами из старых писем, лишь уточнил один пункт — про «организацию» в черновиках. Рассказчик заранее обдумал ответ и легко его удовлетворил. Следователь предложил забрать фронтовые рассказы, вшитые в дело как обличительный материал, и попробовать их напечатать. Рассказчик отказался больным голосом, сославшись на то, что давно забыл о литературе и мечтает заняться физикой. Тюрьма научила его держаться перед органами.