Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 6/Глава 5
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 6»
Очень краткое содержание[ред.]
Казахстан, начало 1953 года. Рассказчик, отбыв восемь лет в лагерях, получил не свободу, а вечную ссылку.
Из Экибастуза его этапировали на юг, в Джамбульскую область. В пути он познакомился со старым инженером, который полвека назад проектировал ирригацию в этих краях и выпросил ссылку сюда.
В комендатуре рассказчику объявили: он сослан навечно в Кок-Терекский район — кусок пустыни — под надзор МГБ. За самовольный отъезд — двадцать лет каторги. Он расписался и пошёл в районо наниматься учителем. Район нуждался в математиках.
Первую ночь полусвободы рассказчик провёл под открытым небом, мечтая преподавать. Утром 5 марта из репродуктора он узнал о смерти Сталина:
Миг, который мы с друзьями призывали ещё во студентах! Миг, о котором молятся все зэки ГУЛАГа... Умер, азиатский диктатор! Скорёжился, злодей! О, какое открытое ликование сейчас там у нас...
Через десять дней новая власть упразднила МГБ, и рассказчик убедился: ничто на земле не вечно, кроме несправедливости.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Тюремная мечта о ссылке; преимущества ссылки перед мнимой свободой[ред.]
За восемь лет, проведённых в тюрьмах и лагерях, рассказчик не слышал ни одного доброго слова о ссылке от тех, кто в ней побывал. Однако с самых первых следственных камер в душе арестантов теплилась тихая мечта о ней.
Но ещё с самых первых следственных и пересыльных тюрем, потому что слишком давят человека шесть каменных сближенных плоскостей камеры, засвечивается тихая арестантская мечта о ссылке...
Рассказчик мечтал о ссылке особенно сильно: слушал петухов из соседней деревни на глиняном карьере, смотрел с крыши на громаду столицы и заклинал себя держаться подальше от неё. Он даже подал наивное прошение в Верховный Совет — заменить ему восемь лет лагерей на пожизненную ссылку. Ответа не последовало. В 1952 году из Экибастуза впервые за три года вывели за ворота нескольких заключённых по Пятьдесят Восьмой статье. Из писем, которые от них пришли, стало ясно: почти всех отправили в ссылку, хотя по приговору её не было. Никто не удивился. Ссылка, которую власть считала дополнительным наказанием, на деле давала арестанту опору: она избавляла от необходимости самому выбирать место жительства. Только туда, куда ссылали, нельзя было попрекнуть человека — зачем приехал. Только там у него было безусловное право на клочок земли.
Задержка в лагере после окончания срока; этап через пересылки; известие о направлении на юг[ред.]
После окончания срока рассказчика передержали в лагере ещё несколько дней, а затем взяли на этап — ещё месяц везли за счёт уже его собственного времени. Снова замелькали Павлодарская, Омская, Новосибирская пересылки. Хотя сроки кончились, бывших зэков по-прежнему обыскивали, загоняли в тесные камеры, мешали с блатными, и конвойные псы рычали так же, как прежде. На Омской пересылке добродушный надзиратель, перекликая заключённых по делам, спросил пятерых экибастузских: «Какой бог за вас молился?» Те сразу поняли — место хорошее. Надзиратель пояснил: на юг. От Новосибирска этап действительно повернул на юг, в тепло, туда, где рис, виноград и яблоки. Рассказчик уже мысленно примерял название для будущего цикла стихов — «Стихи о Прекрасной Ссылке».
Прибытие в Джамбул; весеннее утро во дворе тюрьмы; ожидание этапа[ред.]
На станции Джамбул этапников высадили из вагона с прежними строгостями и привезли в тюрьму. Впервые за долгие годы тюрьма приняла их без обыска и бани. Наутро корпусной отпер дверь и велел выходить со всеми вещами. Весеннее алое утро охватило людей во дворе. Заря теплила кирпичные стены. Посреди двора ждал грузовик, в кузове которого уже сидели двое зэков, присоединяемых к группе. Конец февраля — а здесь весенний ласковый ветерок, тогда как на Иртыше стояла лютая стужа. Аллея из пирамидальных тополей, по которой их везли ночью, поразила рассказчика: «Да мы не в Крыму ли?» — мелькнула мысль.
Встреча с инженером Васильевым; история его жизни и трудов в Семиречье[ред.]
В кузове грузовика рассказчик заметил одного из новоприбывших — сухонького седого старика, сидевшего на своих вещах с необыкновенным достоинством.
Один из новеньких – сухонький седой старик со слезящимися светлыми глазами – сидел на своих подмятых вещичках так выпрямленно, торжественно, как царь перед приёмом послов.
Рассказчик решился заговорить с ним, и тот представился: Владимир Александрович Васильев.
Между ними сразу вспыхнула душевная искра. Васильев оказался одним из крупнейших русских гидротехников и гидрографов. Ещё до Первой мировой войны он рассчитал проекты обводнения Чуйской долины, Нарынского каскада и пробития туннеля сквозь Чу-Илийские горы и сам начал их осуществлять. Шесть электрических экскаваторов, выписанных им в 1912 году, пережили революцию и в 1930-е годы представлялись на Чирчикстрое как советская новинка. Отсидев пятнадцать лет за «вредительство», три последних — в Верхнеуральском изоляторе, он выпросил себе как милость право отбывать ссылку и умереть именно здесь, в Семиречье, где начинал свои труды. Дочь Васильева однажды остановилась у газетной витрины на Арбате и прочла в «Труде» восторженный репортаж о Чуйской долине, в конце которого журналист сообщал, что «молодой энтузиаст» Васильев, к сожалению, не дожил до торжества своих идей. В тот момент «молодой энтузиаст» сидел в сырой камере Верхнеуральского изолятора.
Неожиданная связь с Эриком Андерсеном; оформление вечной ссылки; эпиграмма о вечности МГБ[ред.]
В изоляторе Васильев сидел не один — вместе с ним находился швед по имени Арвид Андерсен, который вылечил старика от ревматизма спортивным массажем. Рассказчик изумился: именно с этим шведом, которого он знал под именем Эрик, он сам сидел прежде в одной камере.
Тем временем всех прибывших по одному вызывали в областную комендатуру. Лейтенанты красиво выписывали на корявой рыжей бумаге постановление: каждый ссылается навечно в Кок-Терекский район под гласный надзор районного МГБ, а за самовольный отъезд — двадцать лет каторжных работ. Рассказчик знал, что по Уголовному кодексу ссылка назначается лишь на срок от трёх до десяти лет и только особым определением суда, а не дежурным лейтенантом. Но все охотно расписывались. В голове рассказчика тут же сложилась эпиграмма.
Чтоб сразу, как молот кузнечный
Обрушить по хрупкой судьбе, –
Бумажку: я сослан навечно
Под гласный надзор МГБ.
...Мне лестно быть вечным, конечно!
Но – вечно ли МГБ?
Прощание с Васильевым; долгий конвойный этап через степь до Кок-Терека[ред.]
Васильеву разрешили самому дойти до облводстроя и попросить работу. Самодовольный начальник водстроя удостоил создателя Чуйской ирригационной системы лишь постоять у порога кабинета и согласился принять его младшим гидротехником. Рассказчик проводил старика до ворот — черты, которую ему самому переступать запрещалось. Они обнялись на прощание. Остальных ссыльных ещё двое суток держали в тесной каморке на щелястом полу, запирая на ночь на замок. На третьи сутки пришёл конвой с карабинами. Колонну повели к вокзалу между рядами тополей. Целый день везли медленным поездом, потом от станции Чу гнали пешком километров десять с мешками и чемоданами. Ночевали в тюрьме в Новотроицком. Наутро ещё шестьдесят километров в глубь степи на грузовике — застревали в мокрых низинках, соскакивали и толкали машину из грязи, пока конвой стоял полукругом. Наконец впереди показались вершинки тополей: Кок-Терек.
Прибытие в Кок-Терек; регистрация у опера МГБ; попытка наняться учителем в районо[ред.]
Грузовик промчался между саманными мазанками, поднял облако пыли, остановился у дома МВД-МГБ. Ссыльные умылись в палисаднике до пояса. Напротив стояла школа-десятилетка с четырьмя дорическими колоннами и соломенной крышей. Рассказчик смотрел на неё с тоской и завистью. Новоприбывших по одному вызывал оперуполномоченный — очень молодой казах, замкнутый и вежливый.
Рассказчик заполнил анкету и автобиографию, понимая, что этими бумагами открывается новая папка, куда со временем будут подшиваться доносы. Затем он беззаботно спросил, где находится районо, — и, получив ответ без удивления, сделал вывод: МГБ не возражает против его трудоустройства в школе.
И вот я иду! Все ли понимают это великое свободное слово? Я сам иду! Ни с боков, ни сзади не нависают автоматы. Я оборачиваюсь: никого! Захочу, пойду правой стороною... Захочу, пойду левой...
В районо рассказчик объявил двум толстым инспекторам-казахам, что хочет работать в школе. Те вздрогнули, услышав, что перед ними выпускник физмата университета, и переглянулись. В приёмной рассказчик заметил машинистку лет пятидесяти — русскую женщину. Между ними мгновенно вспыхнуло взаимное узнавание: она тоже была с Архипелага. Это была Надежда Николаевна Грекова.
Она шёпотом сообщила рассказчику: в районе нет ни одного математика с высшим образованием, физиков здесь вообще никогда не видели, район задыхается без таких специалистов. Затем его вызвали в кабинет заведующей — молодой гибкой казашки с манерами кошки и змеи, сидевшей под портретом Сталина.
Долгий разговор с переходами на казахский язык завершился требованием написать автобиографию и заполнить анкету в двух экземплярах. Рассказчик заполнил бумаги и вернулся в МГБ.
Первая вольная ночь под открытым небом; устройство на жильё; смерть Сталина[ред.]
Коменданты разрешили ссыльным провести ночь не в запертой комнате, а во дворе, на сене. Рассказчик не мог спать. Он ходил и ходил по залитому лунным светом двору среди отпряженных телег, колодца и стожков сена. Над Кок-Тереком ревели ишаки, сообщая о своей любви. Рассказчик чувствовал: он будет здесь дышать, передвигаться, преподавать — снова ощутит себя человеком. Под утро он лёг на сено рядом с товарищами. В двух шагах стояли лошади и всю ночь мирно жевали сено — и казалось, ничего роднее этого звука нельзя было придумать для первой полусвободной ночи.
На следующий день ссыльным разрешили уйти на частные квартиры. Рассказчик нашёл себе крошечный домик-курятник с земляным полом и единственным подслеповатым окошком — таким низким, что нельзя было выпрямиться в полный рост. Ссыльный инженер, преподаватель Бауманского института Александр Климентьевич Зданюкевич, одолжил ему пару дощатых ящиков для постели. Керосиновой лампы не было, но рассказчик не жалел об этом: после казённого света камер и бараков темнота казалась элементом свободы. Утром хозяйка домика — пожилая новгородская ссыльная бабушка Чадова — шёпотом сказала ему, что по радио передают что-то важное, но повторить она боится.
Рассказчик вышел на центральную площадь, где собралась толпа человек в двести под громкоговорителем. Старые казахи держали снятые шапки в руках и скорбели. Голос диктора надрывался от драматической игры. Рассказчик понял всё ещё до того, как разобрал слова: умер Сталин. Русские учительницы рыдали навзрыд. Рассказчик же сдержал ликование и сохранил на лице гримасу горестного внимания. Начало ссылки было ознаменовано великолепно. Вскоре, в борьбе за власть, новое руководство упразднило МГБ — и вопрос эпиграммы получил ответ.