Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 6/Глава 2
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 6»
Очень краткое содержание[ред.]
Солженицын описывает «раскулачивание» — крестьянскую Чуму 1929–1932 годов, унёсшую не менее пятнадцати миллионов жизней. Ещё шесть миллионов погибли от устроенного большевиками голода.
Подготовка началась в 1928 году: «кулакам» запретили вступать в колхозы, начались конфискации и выселения. В январе 1930-го ЦК объявил о ликвидации кулачества как класса. Настоящая цель — не борьба с богачами, а насильственный вгон крестьян в колхозы: кто отказывался — того высылали. Активисты обыскивали избы и отбирали зерно.
Это была вторая гражданская война – теперь против крестьян. Это был Великий Перелом, да, только не говорят – чего перелом? Русского хребта. Нет, согрешили мы на литературу соцреализма...
Раскулаченных с семьями и грудными детьми зимой гнали в тайгу и тундру, бросая без еды и орудий. В Васюганской трагедии 1930 года пятьдесят тысяч человек оставили на болотах — вымерли все. В спецпосёлках люди жили как заключённые, но упорные крестьяне выживали — тогда их раскулачивали снова. Пережившие двадцать лет Чумы стали обычными советскими гражданами.
Подробный пересказ[ред.]
Деление на части соответствует графическим разделителям оригинала; названия частей — редакционные.
Введение: незамеченные 15 миллионов. Клятва автора[ред.]
Рассказчик открывал эту главу с горькой констатации: о гибели пятнадцати миллионов крестьян в СССР не было написано ни одной книги.
Он сравнивал эту трагедию с потерями в мировых войнах: в Первой мировой Россия лишилась менее двух миллионов человек, во Второй — двадцати миллионов, и обе эти катастрофы были увековечены обелисками, вечными огнями, романами и поэмами. Крестьянская же Чума, уничтожившая становой хребет русского народа, оставалась в полном молчании. Вслед за раскулачиванием последовал искусственный голод, выморивший ещё шесть миллионов человек: на Полтавщине, Кубани и в Белоруссии лежали неубранные трупы, в рощах у станций разлагались тела, в том числе младенцев.
А о той молчаливой предательской Чуме, сглодавшей нам 15 миллионов мужиков, – и это по самому малому расчёту и только кончая 1932 годом! – ... о той Чуме нет книг.
Рассказчик признавал, что одной главы недостаточно для описания этой трагедии, и всё же решался начать — как знак, как первые камешки на месте, где когда-нибудь будет воздвигнут новый Храм Христа Спасителя.
Истоки раскулачивания: от догмы к геноциду. Судьбы отдельных жертв[ред.]
Подготовка к уничтожению крестьянства началась ещё с ноября 1928 года, когда ЦК ВКП(б) запретил принимать в колхозы состоятельных мужиков. В июле 1929 года это решение было подтверждено, начались конфискации и выселения. В январе 1930 года постановление ЦК провозгласило переход «от политики ограничения эксплоататорских тенденций кулачества к политике ликвидации кулачества как класса». Вслед за этим, 1 февраля 1930 года, краевым и областным исполкомам было предоставлено право применять «все необходимые меры» вплоть до полной конфискации имущества и выселения. При этом власти указали, откуда выселять, но не сказали — куда.
Восстановлен был дикий ... закон Гражданской войны: десять за одного! сто за одного! За одного в оборону убитого активиста ... искореняли сотни самых трудолюбивых, распорядливых, смышлёных крестьян...
Клички «кулак» и «подкулачник» пошли гулять по стране, не требуя никаких объяснений. Раскулачиванием ведали воры и пьяницы — так вспоминали очевидцы. Целые станицы, например кубанская Урупинская, выселялись под метлу — от старика до младенца. Немецкое село Долинка в 1929 году было «раскулачено» полностью, хотя непонятно было, кто там кого эксплуатировал. Истинная цель состояла не в борьбе с мироедами, а в другом.
Ни в каком не «раскулачивании» было дело, а в насильственном вгоне в колхоз. Никак иначе, как напугав до смерти, нельзя было отобрать у крестьян землю, обещанную революцией...
Судьбы конкретных людей наглядно показывали абсурдность «классового принципа». Шурка Дмитриев из деревни Маслено в тринадцать лет, после смерти отца, возглавил хозяйство и к 1929 году наполнил закрома зерном — этого оказалось достаточно, чтобы угнать всю семью.
Девочка Мотя из Светловидово под Тарусой была сослана с родителями в 1929 году ещё малолетней школьницей и навсегда лишилась учёбы. Учительница ласково звала её «Мотя-Эдисончик» за изобретательский склад ума: девочка мастерила турбинку от ручья и другие приспособления для школы. Через семь лет она самовольно ушла пешком две тысячи километров из уральской ссылки в родное село — и получила за это тюрьму и лагерь.
Мельник Прокоп Иванович Лактюнькин из рязанских Пеньков был раскулачен, и без него жернова зажали через меру — сожгли мельницу. После войны он вернулся, сам отлил жернова и восстановил мельницу на том же месте — для колхоза, а не для себя.
Отец кузнеца Трифона Твардовского — Гордей Васильевич — прослужил двадцать пять лет в Варшавской крепости, лишился земельного надела и половину накопленных денег отдал за деревенские недоимки. Сам Трифон год работал батраком у кузнецов, четыре года — учеником, потом поставил избу в деревне Загорье и завёл семью. Детей родилось семеро, среди них — будущий поэт Александр. Кузница оставалась деревянной, из скота — один конь да иногда корова. Взятую в рассрочку пустошь корчевали своим горбом. В 1929 году семью наметили раскулачить: приписали небывалый доход, обложили непосильным налогом, и когда тот не был уплачен в срок — велели собираться.
Этапы, пересылки и места поселений. Архангельские церкви как тюрьмы. Васюганская трагедия[ред.]
Дорога в ссылку была смертельной сама по себе. Через село Коченево в феврале 1931 года в лютые морозы и бураны шли бесконечные обозы под конвоем — из снежной степи и в снежную степь. Войти обогреться разрешалось лишь на короткие минуты. Все эти люди тянулись в нарымские болота, где и остались навсегда. В пути умирали дети.
В том и был замысел, чтобы семя мужицкое погибло вместе со взрослыми. С тех пор как Ирода не стало – это только Передовое Учение могло нам разъяснить: как уничтожать до младенцев.
Семью Твардовских везли на подводах до Ельни, затем погрузили в товарные вагоны и заперли на замок — без вёдер и отверстий в полу. Старший сын Константин кухонным ножом прорезал дырку в полу на ходу поезда. Кормили раз в три дня на узловых станциях. На станции Ляля, на Северном Урале, их встретили сотни саней и по речному льду повезли в лес. Комендант-комсомолец вбивал колышки в снег: вот здесь будет улица, вот здесь дома. Так был основан посёлок Парча.
В Архангельске в 1929 году закрыли все церкви и превратили их в пересыльные пункты. В церкви Введения восьмиэтажные нары, не скреплённые со стенами, рухнули ночью и подавили много семей. Развился сыпной тиф, люди умирали. Горожанам был строгий приказ: спецпереселенцам не помогать. Нельзя было ни принять умирающего в дом, ни вынести ему чаю — за это отбирали паспорта. Трупы подбирала коммунальная служба и хоронила в общих ямах без гробов и памятных знаков.
От всех предыдущих и всех последующих советских ссылок мужицкая отличалась тем, что их ссылали ни в какой населённый пункт, ни в какое обжитое место, – а к зверям, в дичь, в первобытное состояние.
Спецпосёлки намеренно устраивались в непригодных местах: на каменистых косогорах, где нельзя было докопаться до воды и ничего не росло, вдали от удобных пойм. Иногда прямо запрещали сеять хлеб. На реке Чулым посёлок кубанских казаков обтянули колючей проволокой и поставили вышки. Многие такие посёлки вымерли полностью. В 1930 году десять тысяч семей прошли через Томск и были пешком пригнаны зимой в верховья Васюгана и Тары. Им не оставили ни продуктов, ни орудий труда. На обеих дорогах к внешнему миру встали пулемётные заставы. Начался мор. Выходивших к заставам расстреливали. Баржи с мукой, посланные с опозданием, не смогли подняться по реке. Все погибли.
Жизнь в спецпосёлках. Судьбы выживших после двадцатилетней чумы[ред.]
И всё же часть сосланных выжила. В посёлке Парча день начинался с ударов палок десятников: мужиков гнали на лесозаготовку и лесосплав, месяцами не давая обсушиться. Вечерами, после выработки, разрешалось строиться. Одежда истлевала, и люди шили штаны из мешков. Тимофей Павлович Овчинников из деревни Кишкино — ветеринар-самоучка и бывший колбасник — вступил в колхоз одним из первых, отдал лошадь, корову и весь инвентарь. Однако финотдел продолжал облагать его непомерными налогами. Когда описывать уже было нечего и чиновники взялись за фикусы в кадках, Тимофей изрубил их топором на глазах у описчиков. Это было квалифицировано как уничтожение государственного имущества и агитация против советской власти. В 1932 году его раскулачили, семью с шестью детьми выбросили на улицу. Тимофей умер в пятьдесят три года.
Галина Осиповна Рябоконь из-под Купянска вывела из вологодского спецпосёлка группу мужиков, распевая песни, — якобы собирали ягоды. Добравшись до Харькова, она устроилась няней к советскому начальству и жила благополучно, пока в 1937 году не арестовали её хозяев. Галина поехала в родную деревню и была арестована. Но и из второй ссылки она сбежала.
Когда на фронтах не хватало людей, власти предложили кулакам из спецпосёлков и лагерей идти защищать отечество. Многие шли. Но сын кулака Николай Хлебунов, которому сделали такое предложение в лагере, ответил отказом, бросив лагерному учётно-распределительному отделу: «Ваше отечество — вы и защищайте, говноеды! А у пролетариата нет отечества!» Его приговорили к расстрелу, но через две недели заменили приговор второй десяткой.
Ярцевские старообрядцы в 1929 году ушли всей деревней в тайгу Подкаменной Тунгуски и прожили там двадцать лет, пока их не обнаружил самолёт в 1950 году. Они были в домотканой одежде, самодельных броднях и выделялись крепостью. Всех арестовали и дали статью 58-10 — антисоветская агитация. В 1946 году другую группу старообрядцев выбили штурмом из монастыря и сплавляли на плотах по Енисею; прыгавших в воду достреливали автоматчики. В спецпосёлках дети рождались крепостными: сын наследовал статус отца, жена, вышедшая замуж за спецпереселенца, лишалась гражданских прав. Карагандинские переселенцы были прикреплены к шахтам навечно, как крепостные к заводам.
Пережившие двадцатилетие чумной ссылки и получившие наконец паспорта оказывались такими же советскими гражданами, как все остальные: так же смотрели телевизор, так же клеймили Южно-Африканскую Республику и собирали гроши на пользу Кубе. На Сталина у них не было обид — при нём, говорил народ, было лучше, чем при Хрущёве. Рассказчик завершал главу горьким выводом о том, что Сталин оказался прав и государственно: ценой крестьянской крови он спаял послушные колхозы.
И тем более прав – государственно: этой кровью спаял он послушные колхозы. Нужды нет, что через четверть века оскудеет деревня до последнего праха и духовно выродится народ.