Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 6/Глава 7
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 6»
Очень краткое содержание[ред.]
Рассказчик размышляет о том, что «освобождение» из лагерей ГУЛАГа не имеет ничего общего с настоящей свободой. Если арест — удар мороза, то освобождение — лишь робкое оттаивание:
Между двумя арестами. Потому что в этой стране за каждым освобождением где-то должен следовать арест. Между двумя арестами – вот что такое было освобождение все сорок дохрущёвских лет.
Бывшие заключённые выходят на волю без жилья, работы и хлебных карточек. Паспорт с отметкой 39-й статьи не даёт прописки ни в одном городе. Многие предпочитают остаться при лагере — там хотя бы есть пайка и койка.
Реабилитация при Хрущёве оказывается формальностью — партийные начальники называют её «тухтой», коллеги сторонятся бывших зэков. Одни стараются забыть прошлое, другие не могут: лагерные сны снятся десятилетиями.
На воле бывших заключённых ждут встречи с изменившимися жёнами, выросшими детьми, бывшими следователями и предателями. Лжесвидетели и доносчики процветают безнаказанно. Но рассказчик гордится принадлежностью к «могучему племени» зэков, которых решётка научила новой мере вещей и людей.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на части — условное.
Природа освобождения: бесправие, паспортные ограничения и страх нового ареста[ред.]
Рассказчик задался вопросом: нужна ли в книге, где была глава об аресте, отдельная глава об освобождении? Ведь из всех, кого когда-либо арестовывали по Пятьдесят Восьмой статье, едва ли пятая, а то и восьмая часть дожила до этого момента. Само слово «освобождение» рисовало привычные образы: солнечный день, ликующая толпа, объятия родных. Но действительность была совершенно иной.
Но – проклято «освобождение» под безрадостным небом Архипелага, и только ещё хмурей станет небо над тобою на воле. Только растянутостью своей... отличается освобождение от молнии ареста.
Освобождение оказывалось таким же разламывающим переходом, как и арест, — и ничего не обещало взамен. Все сорок дохрущёвских лет оно было лишь промежутком между двумя арестами, брошенным спасательным кругом от зоны до зоны. Паспорт освобождённого был опозорен чёрной тушью 39-й паспортной статьи.
Твой оливково-мутный паспорт... изгажен чёрною тушью 39-й паспортной статьи. По ней ни в одном городке не прописывают, ни на одну хорошую работу не принимают. В лагере зато пайку давали, а здесь – нет.
Гонимые на воле: судьбы конкретных освобождённых и те, кто предпочёл остаться при лагере[ред.]
Наталья Ивановна Столярова освободилась из Карлага 27 апреля 1945 года. Паспорт ещё не был готов, хлебной карточки не было, жилья не было, а из работы предлагали только заготовку дров. Проев несколько рублей, собранных подругами, она вернулась к зоне, соврала охране, что идёт за вещами, и провела ночь в родном бараке среди подруг. Утром дежурный выгнал её, но разрешил переночевать до 1 мая.
Столярова была освобождена «льготно» — без точного направления в какую-либо местность. Это обернулось проклятием: милиция не давала прописки нигде, знакомые московские семьи поили чаем, но никто не предлагал ночлега, и она ночевала на вокзалах. Каждый подходящий милиционер вызывал замирание сердца: казалось, сейчас отберут справку об освобождении — и снова станешь зэком. В Луге её не взяли даже вязальщицей для военнопленных немцев, а начальник при всех срамил её, ссылаясь на книги о шпионах.
Авенир Борисов освободился в 1946 году и вернулся в родной посёлок. Бывшие однокашники и фронтовики старались не встречаться с ним на улице, а один старый друг пригласил его вечером к чаю. Когда Авенир попросил посмотреть старые фотографии, он обнаружил, что на всех снимках его лицо было замазано чернилами, — и ушёл, не дождавшись самовара. Впоследствии он стал директором детского дома, но дети состоятельных родителей называли его «тюремщиком».
Многие бывшие зэки в сталинские годы предпочитали вовсе не уходить из лагеря: оставаясь вольнонаёмными при производстве, они были на виду у начальства и чувствовали себя в относительной безопасности. Начальник оперчасти одного из лагерей прямо предупредил освобождённого инженера: тот будет ходить по канату, и малейший промах вернёт его в зэки без всякого суда. На Колыме освобождавшийся зэк подписывал добровольное обязательство продолжать работу в Дальстрое — разрешение уехать «на материк» было получить труднее, чем само освобождение.
Н. В. Суровцева, закончив срок на Колыме, в один день лишилась тёплого места в детгородке, гарантированной койки и пайки. Подруги ещё долго подбрасывали ей еду, пока она не обустроилась в развалившемся доме с прогнившими полами. Сама она назвала своё новое положение «гнётом вольного состояния». Многие другие освобождённые оказывались в схожем положении: без стажа, без пенсии, без жилья. Чем дольше человек сидел в лагере, тем он был больнее и тем меньше у него оставалось надежды на пенсию.
Реабилитация и её пустота: справки, ярлыки и безнаказанные доносчики[ред.]
Волна реабилитаций хрущёвской эпохи мало что изменила в реальном положении бывших зэков. Реабилитированные жаловались: ярлык лагерника по-прежнему висел на них, коллеги отворачивались, узнав об аресте, а бывшие лагерные начальники снова оказывались над ними. Один офицер КГБ прямо сказал реабилитированному: «Реабилитация — не значит невиновность, а только: что преступления были невелики. Но что-то остаётся всегда!»
Учительница Деева уволена «за моральное разложение»: она уронила престиж учителя, выйдя замуж за… освободившегося заключённого (которому в лагере преподавала)! Это уже не при Сталине, это – при Хрущёве.
Единственной реальной памятью о прошлом оставалась справка — небольшой листок размером примерно 12 на 18 сантиметров. Живому — о реабилитации, мёртвому — о смерти. Дата и место смерти не поддавались проверке, диагноз у всех был одинаковый, дежурный. Доносчики и лжесвидетели оставались безнаказанными: советский Уголовный кодекс карал заведомо ложный донос лишением свободы лишь до двух лет, а то и шестью месяцами. В каждую амнистию эту статью неизменно включали, оберегая своих.
Анна Чеботар-Ткач была арестована в 1944 году вместе с отцом и двумя братьями по ложным обвинениям в политическом преступлении и убийстве невестки. Все трое мужчин погибли в тюрьме, не сознавшись, а невестка оказалась живой и невредимой. Анна отбыла десять лет и ещё десять лет добивалась реабилитации. Когда её наконец реабилитировали, попытка привлечь лжесвидетелей к ответственности была отклонена прокурором — за давностью.
Разное переживание освобождения: телесные надломы и душевные переломы[ред.]
Освобождение переживалось по-разному — и телесно, и душевно. Одни, державшиеся в лагере нечеловеческим внутренним напряжением, после снятия внешнего давления разом разрушались: на воле их настигали болезни, неврозы, психозы. Другие, напротив, только с освобождением воспрянули и помолодели. Рассказчик замечал, что на воле всё казалось лёгким по сравнению с лагерем: «было хуже!» — эта бодрая мерка не приедалась.
Вера Алексеевна Корнеева, выходя из ворот Особлага в 1951 году, плакала — она ощущала разлуку с товарищами по несчастью как смерть. Закрылись ворота — и всё кончено, этих людей она больше никогда не увидит.
Освобождение на этот свет мыслилось ведь не таким... А это было – украденное освобождение, не подлинное. И кто чувствовал так – тот с кусочком этой ворованной свободы спешил бежать в одиночество.
Многие мечтали уйти в лесную глушь, стать лесником или пастухом — подальше от людей и политики. Авенир Борисов первое время убегал в природу, часами слушал тишину, читал книги и ощущал жажду жизни как счастье. Другие, напротив, бросались нагонять упущенное — в должностях, заработках, семье, вещах. Жена одного из освобождённых ждала мужа девятнадцать лет.
Мария Кадацкая рассказывала: за первые десять лет муж написал ей шестьсот писем, за следующие десять — одно, и такое, что не хотелось жить. После девятнадцати лет он приехал на четыре дня, проходя мимо, не смотрел в глаза при прощании. Всё прожитое порознь сделало их чужими.
Забыть или помнить: два пути после лагеря и феномен Благомыслов[ред.]
Перед каждым освобождённым вставал выбор: гордиться пережитым или забыть его как можно скорее. Многие выбирали второе. Одни признавались, что намеренно избегали встреч с бывшими лагерниками, чтобы не вспоминать. Другие говорили, что почти удалось забыть всё — до тех пор, пока не вышла повесть «Один день Ивана Денисовича». Третьи отказывались рассказывать даже самым близким людям.
Особым явлением стали те, кого рассказчик называл Благомыслами, — бывшие зэки, полностью вернувшиеся в советскую жизнь. Старый ленинградский большевик, отсидевший две двадцатилетних срока, получил республиканскую персональную пенсию и вошёл в комиссию по борьбе с тунеядцами. Он искренне славил партию и народ — за язвы, унижения и смерти близких. Рассказчик сравнивал его с библейским Иовом, славящим Бога за все испытания.
Бывший однодельник рассказчика воспринял всё пережитое как постыдную неудачу и устремился в науку ради карьеры. Когда рассказчик заговорил с ним о Пастернаке, тот отмахнулся: «Что говорить об этих старых галошах! Слушай лучше, как я борюсь у себя на кафедре!» Другие завязывали с прошлым, как вор завязывает с воровством, — и мир снова становился для них удобным, нигде не колющим. Первомай и Октябрьская годовщина переставали быть днями особого глумления, а превращались в обычные праздники.
Рассказчик признавал, что в стремлении вернуться к прежнему «я» есть общечеловеческое свойство — остойчивость личности. Тарас Шевченко через десять лет после ссылки радостно писал, что ни одна черта его внутреннего образа не изменилась. Но многие другие не могли и не хотели забывать. Одна из бывших заключённых писала: ничто не забывается и ничто не устраивается, в сердце точит и точит что-то, и безконечная усталость. Другая спрашивала: «Не надо вспоминать плохого? А если нечего вспомнить хорошего?..»
Лагерь не отпускает: сны, воспоминания, встречи с палачами и тщетность правосудия[ред.]
Лагерь продолжал жить в снах и телесной памяти. Многие бывшие зэки годами видели во сне только зону. Рассказчик сам пять лет видел себя во сне исключительно заключённым. Один из освобождённых не мог спокойно смотреть на овчарок. Другой, гуляя по лесу, невольно оценивал сосны как деловую древесину — привычка лесоповала не отпускала. Рассказчик устраивал себе в годовщину ареста «день зэка»: отрезал 650 граммов хлеба, пил незаваренный кипяток, просил сварить баланды — и к концу дня уже собирал крошки и вылизывал миску.
На воле бывших зэков ждали встречи с теми, кто их мучил. Можно было наткнуться на бывшего надзирателя, теперь работающего физинструктором на турбазе, или на следователя, живущего на хорошей пенсии. Один из следователей, лично виновный в гибели великого учёного, спокойно жил на улице Горького. Доносчики процветали. Попытки добиться справедливости через суд были бесполезны: это было то самое направление, куда нужно впрягать тысячу волов. «Пусть их жизнь наказывает!» — только и мог сказать Авенир Борисов.
Несломленное племя: новая мера вещей и людей[ред.]
Дала нам решётка новую меру вещей и людей. Сняла с наших глаз ту будничную замазку, которой постоянно залеплены глаза ничем не потрясённого человека. И какие же неожиданные выводы!
Столярова, добровольно приехавшая из Парижа в СССР и потерявшая в этом капкане середину жизни, не проклинала своего решения: она говорила, что нутром угадала Россию. Бывший герой Гражданской войны И. С. Карпунич-Бравен, проведший более двадцати лет на Колыме, жил на одиноком хуторе, поливал огород и перед смертью записал: «Я жил и судил всё по себе. Но теперь я другой человек и уже не сужу по себе».
Рассказчик с гордостью говорил о принадлежности к этому племени бывших зэков. Их спаяли так, как сами они никогда не смогли бы спаяться на воле. Ортодоксы и стукачи автоматически выключились из этого братства. Письма бывших зэков отличались от всех прочих — никакого нытья, настоящий оптимизм, жизнестойкость. Они встречались, смотрели друг другу в глаза, и двух слов было достаточно, чтобы понять: свой. Лагерь дал им новую меру вещей и людей — и эту меру уже не отнять.