Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 2
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ»
Очень краткое содержание[ред.]
СССР, 1930–1940-е годы. Тысячи лагерей ГУЛАГа разбросаны по стране. Рассказчик описывает систему перевозки заключённых: пересыльные тюрьмы служат портами, вагон-заки — кораблями, воронки — шлюпками.
Вагон-зак — купейный вагон с решётками вместо стен. В одно купе набивают более двадцати человек при расчёте на одиннадцать. Кормят солёной селёдкой, почти не дают воды. Политических смешивают с уголовниками, которые грабят их на глазах конвоя, а конвоиры нередко участвуют в грабеже сами.
Пересыльные тюрьмы переполнены: в камерах на двадцать мест — сотни людей. На Красной Пресне рассказчик, ограбленный блатными, выторговывает у пахана место на нарах, вытеснив таких же политических, — и потом долго стыдится этого поступка.
Тысячи людей перевозят в товарных вагонах — «краснухах»: посадка ночью, тотальный обыск, вещи забирает конвой. По рекам везут в баржах с тёмными трюмами, а где нет транспорта — гонят пешком, подгоняя прикладами.
В Бутырской тюрьме рассказчик попадает в камеру, где крупнейший генетик устроил научное общество: заключённые читают друг другу лекции. Рассказчик лежит под нарами на асфальтовом полу и чувствует себя счастливым.
В церковной камере он встречает молодых студентов, арестованных по 58-й статье. Они гордятся посадкой, сочиняют песни и не просят снисхождения. Размышляя о стойкости и о том, как выжить в системе, рассказчик приходит к выводу:
Живите с ровным превосходством над жизнью – не пугайтесь беды и не томитесь по счастью, всё равно ведь: и горького не довеку, и сладкого не дополна. Довольно с вас, если вы не замерзаете...
Подробный пересказ по главам[ред.]
Деление глав на разделы — условное.
Глава 1. Корабли архипелага[ред.]
Налаженная система: вагон-заки и история столыпинского вагона[ред.]
Тысячи невидимых островов ГУЛАГа были разбросаны по всей стране, и между ними непрерывно перемещались заключённые. Для этого существовала отлаженная система: пересыльные тюрьмы служили крупными портами, вагон-заки — стальными кораблями, а воронки — шлюпками на рейдах. Всё это создавалось десятилетиями неторопливыми сытыми людьми, расписавшими маршруты и графики до мельчайших подробностей.
От Берингова пролива и почти до Босфорского разбросаны тысячи островов заколдованного Архипелага. Они невидимы, но они – есть, и с острова на остров надо так же невидимо... перевозить невидимых невольников...
Вагон-зак в народе называли «столыпинским» или просто «столыпиным», хотя гулаговское начальство всегда употребляло официальный термин. История вагона такова: он был сконструирован в 1908 году при Столыпине для переселенцев на восток страны и изначально не имел никаких решёток. Решётки появились позже — по всей видимости, уже при советской власти. Так вагон для переселенцев превратился в тюрьму на колёсах, а имя министра оказалось навсегда связано с орудием репрессий. Рассказчик полагал, что справедливее было бы называть этот вагон не «столыпиным», а «сталиным» — ведь массовое применение он получил именно с начала 1930-х годов.
Жизнь в вагоне: переполненность, голод, жажда и режим оправки[ред.]
Вагон-зак представлял собой обычный купейный вагон, в котором пять купе из девяти отводились под арестантов. Вместо стены — решётка из косых прутьев, окно в купе заменял крохотный слепыш, дверь — железная рама с решёткой. Из коридора всё это напоминало зверинец. По расчётам инженеров, в купе могло разместиться одиннадцать человек, однако норма ГУЛАГа предполагала двадцать два и более. В военные и послевоенные годы в одном купе оказывалось по двадцать пять, тридцать и даже тридцать шесть человек. Учёный Тимофеев-Ресовский несколько суток висел в купе между людьми, не касаясь пола ногами, пока не начали умирать соседи и не стало чуть просторнее.
Кормили арестантов в дороге исключительно солёной селёдкой или сухой воблой — и при этом почти не давали воды. Конвой объяснял это практическими соображениями: носить воду вёдрами далеко и обидно, а главное — напоив арестантов, пришлось бы водить их на оправку, что отнимало бы четверть смены у трёх конвоиров. Поэтому действовал простой расчёт: не поить — и на оправку не просятся. Когда же оправку всё-таки устраивали, это превращалось в боевую операцию: двое часовых, ефрейтор у двери купе, дверь уборной не закрывалась, конвоир подгонял криками «давай-давай!». Одноногого немца в 1949 году заставляли прыгать в уборную и обратно быстрее, а когда тот упал — стали бить, и он вполз в уборную ползком под хохот конвоиров.
Политические и уголовники вместе; конвойный грабёж[ред.]
Политических заключённых смешивали с уголовниками не из злого умысла, а просто из-за нехватки места и времени. Для новичка из 58-й статьи первая встреча с блатными в купе становилась потрясением. С верхних нар на него смотрели жестокие хари с выражением жадности и насмешки. Малолетки-воры молча, по-пластунски подбирались снизу и в дюжину рук вырывали вещи. Сопротивляться было почти невозможно: политические были сломлены следствием, разобщены, не готовы к физическому отпору, а блатные действовали слаженно и не боялись ни ножа, ни нового срока.
С этой минуты ничто твоё – уже не твоё, и сам ты – только гуттаперчевая болванка, на которую напялены лишние вещи, но вещи можно снять. Ни этому маленькому злому хорьку, ни тем харям наверху нельзя ничего объяснить...
Конвой не только не пресекал грабёж, но и сам участвовал в нём. С середины 1930-х до середины 1940-х годов не было случая, чтобы конвой защитил политического от воров. Зато хорошо известны случаи, когда конвоиры принимали от блатных награбленные вещи и взамен приносили водку и еду. В 1947 году конвой, везя группу иностранцев с богатыми вещами из Москвы во Владимир, сам раздел их догола и обыскал. Лишь жалоба в тюрьму по прибытии привела к расследованию и частичному возврату вещей. В 1945 году на маршруте Москва — Новосибирск конвой без воров устроил систематическое вымогательство: выдавал лишь половину хлебной пайки, а остальное предлагал выкупить за вещи через двух заключённых-посредников, которые делились с офицером.
Истории в дороге: Макс Сантер, Иван Коверченко, Эрик Андерсен[ред.]
В вагон-заках случались и удивительные встречи. Французский солдат Макс Сантер крутился из любопытства около советского пересыльного пункта, его угостили выпить — и он очнулся уже в самолёте в красноармейской гимнастёрке. Ему объявили десять лет лагерей, и он никак не мог поверить, что это не шутка.
Майор Иван Коверченко — бывший военный офицер, удалой и склонный к авантюрам — рассказывал о себе со смехом. Он закапывал химические бомбы в тылу врага, был представлен к Герою, но звание снизили до ордена за то, что въехал верхом на лошади на второй этаж к военкому требовать водки. В Польше собирал плату за мост, который спас от взрыва. В Полоцке, обидевшись на угрозу суда со стороны политотдела, сбежал с гауптвахты, добрался до Москвы, перелез через забор французского посольства, наелся груш и устроил скандал дипломатам. Арестованный, он получил двадцать пять лет.
Ночью в вагоне молодая московская студентка, сидевшая в женском купе, разговорилась через стенку с соседом из мужского. Им оказался Эрик Арвид Андерсен — высокий осанистый швед с вьющимися светло-жёлтыми волосами в английском мундире. Всю ночь они говорили, не видя друг друга, лишь слыша голоса через доску и решётку. Андерсен расспрашивал девушку о советской жизни и узнавал совсем не то, что читал в западных газетах.
То имей, что можно всегда пронести с собой: знай языки, знай страны, знай людей. Пусть будет путевым мешком твоим – твоя память. Запоминай! запоминай! Только эти горькие семена, может быть... тронутся в рост.
Глава 2. Порты архипелага[ред.]
Пересыльные тюрьмы: общий обзор и условия содержания[ред.]
Пересыльные тюрьмы — «порты Архипелага» — располагались во всех областных городах и железнодорожных узлах страны. Редкий заключённый не побывал на трёх-пяти пересылках, а опытные арестанты помнили их по полсотни. Все они были похожи: неграмотный конвой, долгое ожидание на припёке или под дождём, шмон с раздеванием, холодные бани, зловонные уборные, тесные тёмные камеры, сырой хлеб и баланда из силоса. В 1937–1938 годах переполнение достигало чудовищных масштабов: в Ивановской тюрьме вместо двадцати человек в камере сидело триста двадцать три, под нарами стояла вода, окна выбивали от духоты, а карантин из-за тифа не давал отправлять этапы четыре месяца. На Котласской пересылке в зиму 1944–1945 годов из семи с половиной тысяч заключённых ежедневно умирало пятьдесят человек. В Княж-Погостском пересыльном пункте люди жили в шалашах на болоте, а баланду из рыбных костей разливали черпаками прямо в шапки и фуражки — мисок не было.
Власть блатных и придурков на пересылках; унижение автора на Красной Пресне[ред.]
На пересылках заключёнными фактически управляли не надзиратели, а пересылочные придурки — бывшие уголовники, занявшие должности нарядчиков, банщиков, кладовщиков и воспитателей. Они обирали новоприбывших под видом «сдачи на хранение», предлагали оставить вещи в предбаннике — и те исчезали. Через кормушку камеры воры советовали бросать им табак и деньги, якобы чтобы их не отобрали при шмоне, — и смеялись над доверчивыми «фраерами».
Рассказчик описал собственное унижение на Красной Пресне в августе 1945 года. Попав в камеру, он с сокамерником полез под нары — и тут же на них молча, по-крысиному, набросились малолетки-воры, вырвав мешочек с едой. Выбравшись из-под нар, рассказчик обратился к пахану с просьбой дать место на нарах в обмен на отнятые продукты. Пахан согласился, и двух других заключённых согнали вниз. Лишь к вечеру рассказчик осознал подлость своего поступка: он воспользовался защитой блатных и вытолкнул под нары таких же, как он сам, — заключённых по 58-й статье, бывших военнопленных. Этот эпизод он вспоминал с краской стыда ещё долгие годы.
Встречи и судьбы на пересылках; история Эрика Андерсена; невольничий рынок[ред.]
На Куйбышевской пересылке рассказчик встретил Эрика Андерсена. Тот оказался сыном шведского миллиардера и племянником английского генерала. Симпатизируя советскому социализму, он публично защищал СССР в западной прессе, за что его сочли подходящим для публичного отречения от Запада. Когда Андерсен отказался, его арестовали в Восточном Берлине и привезли в Москву. Год его держали на подмосковной даче, уговаривая, затем предложили то же самое через Вышинского — он снова отказался. Абакумов зачитал ему постановление: двадцать лет тюрьмы. Андерсен верил, что Запад его выкупит, и звал рассказчика в гости в Стокгольм. Вскоре его забрали на этап.
Пересылки в конце войны превратились в невольничьи рынки. Покупатели от лагерей приезжали отбирать рабочую силу, осматривая заключённых живьём. В Усманской тюрьме в 1947 году женщин заставляли проходить обнажёнными перед десятками офицеров МВД, сидевших за столами, покрытыми простынями.
Покорность судьбе, полное устранение своей воли от формирования своей жизни, признание того, что нельзя предугадать лучшего и худшего... всё это освобождает арестанта от какой-то доли оков...
Глава 3. Караваны невольников[ред.]
Красные эшелоны: ночная посадка, переполненность и лишения в пути[ред.]
Когда требовалось перевезти сразу тысячи заключённых, использовали красные телячьи вагоны — «краснухи». Такими эшелонами в 1929–1931 годах гнали раскулаченных крестьян, в 1941-м — поволжских немцев, в 1945-м — репатриантов из Европы, в 1949-м — осуждённых по 58-й статье в Особые лагеря. Посадка всегда происходила ночью, чтобы скрыть от жителей масштаб происходящего. В Орле в 1938 году женщины всё равно узнавали и бежали вдоль состава на запасных путях, выкрикивая имена мужей. Когда это стало повторяться, состав оцепляли кордоном рычащих овчарок. Перед посадкой арестантов раздевали догола, проводили генеральный шмон, отбирали всё колющее, все верёвки и ремни, а ценные вещи якобы сдавали в камеру хранения — на деле конвоиры тут же делили их между собой.
В вагонах блатные занимали лучшие места у печки, отнимали у остальных тёплые вещи и портянки. Горячее питание в эшелонах формально полагалось, но баланду разносили в угольных вёдрах, мисок не хватало, конвой торопил. Ночами конвоиры деревянными молотками простукивали каждую доску, проверяя, не выпилена ли. На остановках врывались в вагон и пересчитывали арестантов, гоня их молотками с одной стороны на другую. Зимой вагоны выстывали насквозь — уголь для двадцати пяти печек конвой не успевал подвозить. Из Ленинграда в Соликамск в 1942 году эшелон прибыл с трупами вдоль всей насыпи: живых оставалось лишь несколько человек.
Баржевые и пешие этапы[ред.]
По северным рекам — Северной Двине, Оби, Енисею — заключённых везли в баржах. В раскулачивание людей сбрасывали в трюмы навалом, покрывали брезентом и почти не кормили, а выбросив в тундре, не кормили совсем. На Енисее баржи имели трёхэтажный тёмный трюм; конвой в него не спускался, какие бы стоны оттуда ни раздавались. Параши переполнялись, нечистоты текли по ярусам. Блатные занимали верхний ярус и контролировали раздачу хлеба. Пешие этапы применялись там, где не было транспорта. Из Котласской пересылки каждый день гнали по сто человек до Усть-Выми — около трёхсот километров. Отстающих подгоняли прикладами, а тех, кто падал и не мог встать, конвоир «задерживался» с ними ненадолго и нагонял этап уже один. На карабасском маршруте Карабас — Спасск применяли особый приём: внутреннюю цепь солдат с палками, которые непрерывно били отстающих, — и те, к удивлению, шли.
Глава 4. С острова на остров[ред.]
Спецконвой: несколько часов среди вольных[ред.]
Некоторых заключённых перевозили спецконвоем — двое надзирателей и один арестант в обычном поезде среди вольных пассажиров. Рассказчика так везли трижды — после того как он записался в лагерной учётной карточке «ядерным физиком» и попал на секретную научную шарашку. В вагоне он сидел среди обычных людей, слушал их разговоры о свекровях и коммунальных соседях и ощущал пропасть между собой и ними: ему было ясно подлинное значение вещей, а они этого не видели. Открытку домой он забыл на верхней полке — может, кондукторша опустит в ящик.
Бутырская камера 75: Тимофеев-Ресовский и научно-техническое общество[ред.]
В июле 1946 года рассказчика привезли в Бутырки по загадочному «распоряжению министра внутренних дел». После одиннадцати часов приёмных процедур его впустили в 75-ю камеру, где на восемьдесят человек приходилось пространство, рассчитанное на двадцать пять. Утром к нему подошёл ширококостный, сильно исхудавший человек с носом, чуть закруглённым под ястреба, и представился: профессор Тимофеев-Ресовский, президент научно-технического общества 75-й камеры. Он пригласил рассказчика сделать научное сообщение.
Рассказчик сделал доклад об американском отчёте по атомной бомбе, прочитанном в лагере. Тимофеев-Ресовский, хотя год просидел в тюрьме и ничего не знал о бомбе, восполнял пробелы с уверенностью специалиста — он работал с одним из первых европейских циклотронов, облучая дрозофил, и был одним из крупнейших генетиков мира. В 1922 году его командировали в Германию с немецким учёным Фогтом, и он остался там на двадцать три года. В 1945-м советские войска вошли в его берлинский институт, предложили упаковать оборудование — он отказался, опасаясь за приборы, и был арестован. Его коллега, биолог Сергей Романович Царапкин, тоже оказался в Бутырках и напевал по вечерам Шуберта.
Два месяца рассказчик провёл в 75-й камере. Он лежал под нарами на асфальтовом полу и был, по его словам, абсолютно счастлив: после лагерного изнурения — лежать, спать, получать хлеб и два приварка в день. По вечерам в камере устраивались лекции: Тимофеев-Ресовский рассказывал об Италии и Скандинавии, другие — о Корбюзье, о пчёлах, о Гоголе. Молодой композитор читал стихи, написанные в тюрьме, и в камере плакали.
Церковная камера Бутырок и послевоенная молодёжь за решёткой[ред.]
Бутырская церковь была приспособлена под дополнительные камеры для свежеосуждённых. Здесь не было книг, шахмат, даже кружек — миски забирали от еды до еды. Состав камеры менялся непрерывно: людей вводили и выводили днём и ночью. Рассказчик встретил здесь молодых московских студентов, арестованных в конце войны по 58-й статье. Среди них был Борис Гаммеров — бледно-жёлтый юноша с еврейской нежностью лица, бывший сержант-противотанкист, раненный в лёгкое и заболевший туберкулёзом. Он спокойно сказал рассказчику, что верит в Бога, — и тот не нашёлся что возразить.
Вместе с Гаммеровым сидел кандидат Союза писателей Георгий Ингал, получивший восемь лет за речь на похоронах Тынянова, где назвал его затравленным. Эти молодые люди гордились своей посадкой и не просили снисхождения. Перед этапом они сочинили песню и пели её негромкими голосами:
…Трижды на день ходим за баландою,
Коротаем в песнях вечера
И иглой тюремной контрабандною
Шьём себе в дорогу сидора.
О себе теперь мы не заботимся:
Подписали – только б поскорей!
Рассказчик с горечью и восхищением смотрел на этих юношей: пока его поколение воевало на фронте, здесь выросло новое — уже перемахнувшее через пропасть равнодушия и поднявшееся на новую нравственную высоту. Они несли свои головы под топор без жалоб, и рассказчик чувствовал, что младшие братья ушли дальше, чем он сам мог осмелиться.