Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 2/Глава 2
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 2»
Очень краткое содержание[ред.]
Пересыльные тюрьмы — «порты Архипелага» — есть в каждом городе СССР. Все похожи: переполненные камеры, грязные бани, зловонные уборные, сырой хлеб и баланда. В 1937–1938 годах в Ивановской пересылке вместо двадцати в камере сидят триста двадцать три человека, во Владивостоке тысячи гибнут от тифа.
Рассказчик описывает Красную Пресню в августе 1945 года: сто человек в камере размером с комнату, духота, мухи.
Под нарами на него нападают малолетние воры и отбирают еду. Он просит пахана дать место на нарах — тот соглашается, согнав двух политических. Рассказчик осознаёт свою подлость: предал своих ради удобства.
На пересылках хозяйничают блатные-придурки: нарядчики, банщики, кладовщики — они обирают новичков. «Покупатели» из лагерей отбирают рабочую силу, осматривая людей как товар. Опытный спецнарядник предупреждает:
С первого шага в лагере каждый будет стараться вас обмануть и обокрасть. Не верьте никому, кроме себя! Оглядывайтесь: не подбирается ли кто укусить вас... А правды – никогда в ГУЛАГе не было и не будет.
Он советует любой ценой избегать общих работ — иначе погибнешь. Рассказчик принимает этот совет, но не успевает спросить: а где же мера этой цены?
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на части — условное.
Карта портов Архипелага: пересылки по всему СССР[ред.]
Разверните на большом столе просторную карту нашей Родины. Поставьте жирные чёрные точки на всех... перевальных пунктах... Вот это и получилась у вас величественная карта портов Архипелага.
Именно так описывал Солженицын географию пересыльных тюрем — «портов Архипелага ГУЛАГ». Чёрные точки покрывали бы все областные города, все железнодорожные узлы и перевальные пункты страны. Это были не романтические порты из приключенческих книг, а места, где царили грязь, насекомые, ругань и многоязычная толчея. Редкий заключённый не побывал на трёх-пяти пересылках; опытные арестанты насчитывали их десятки. Все они сливались в памяти в одно: неграмотный конвой, долгое ожидание на холоде или жаре, унизительный обыск с раздеванием, холодные бани, зловонные уборные, тесные и сырые камеры. Те же, у кого память была чёткой, могли по пересылкам восстановить всю географию страны: Новосибирск — крепкие рубленые бараки, Иркутск — окна, заложенные кирпичом, Вологда — старинное здание с башнями и гнилыми перекрытиями уборных.
Споры арестантов: какая пересылка хуже[ред.]
Среди заключённых не утихали споры о том, какая пересылка была хуже всех. Каждый хвалил «свою». Один вспоминал Ивановскую зиму 1937–1938 годов: тюрьму не топили, но в камере, рассчитанной на двадцать человек, сидело триста двадцать три — и на верхних нарах лежали раздетые от жары, выбивая стёкла, чтобы не задохнуться. Под нарами стояла вода, настеленные доски плавали в ней. Мёртвых держали там же, пока не начинали смердеть, получая на них пайку. Карантин из-за тифа длился четыре месяца. Другой возражал: дело не в месте, а в годе — в 1937–1938-м стонали сами стены. В Иркутске того же года врачи не решались заходить в камеры, а надзиратель кричал в дверь: «Которы без сознания — выходи!» Третий рассказывал о Владивостокской транзитке в 1937 году, где скопилось до ста тысяч человек, ожидавших пароходов на Колыму: клопы шли по нарам как саранча, воды давали полкружки в день, целая зона корейцев вымерла от дизентерии, каждое утро выносили по сто человек. Четвёртый вспоминал бухту Ванино в 1949 году — тридцать пять тысяч человек, несколько месяцев ожидания, посуды никакой, баланду брали в полу шапки или в ладони, у цистерны с водой стреляли с вышек. Начальник лагеря генерал-майор Деревянко, выслушав протест лётчика с семью боевыми орденами, ответил: «Стреляли и будем стрелять».
Северные и отдалённые пересылки; жизнь без параши[ред.]
Чем дальше вглубь Архипелага, тем страшнее становились условия. Котласская пересылка открывала пути на весь европейский Северо-Восток. В 1930 году здесь селили раскулаченных крестьян прямо под открытым небом. В 1938-м многие не помещались даже в хлипких бараках из горбылька, крытых брезентом, и жили под осенним снегом и заморозками. Позже в клетках-загонах разбивали палатки или возводили срубы с шестиэтажными нарами без межэтажных перекрытий. Зимой 1944–1945 года, когда все были под крышей, из семи с половиной тысяч человек умирало по пятьдесят в день — носилки в морг не отдыхали никогда. Карабас под Карагандой за несколько лет прошло полмиллиона человек; пересылка состояла из глинобитных бараков с земляным полом, где арестантов ежедневно выгоняли наружу, пока художники белили пол и рисовали коврики. Княж-Погостский пересыльный пункт на 63-м градусе северной широты состоял из шалашей на болоте: брезентовые палатки не доходили до земли, нары были из жердей с сучьями, в проходе днём хлюпала грязь, ночью она замерзала. Кормили там затирухой из крупяной сечки и рыбных костей, которую черпаками клали прямо в фуражки и шапки — мисок не было. В Вогвоздино пять тысяч человек хлебали баланду из банных тазов на десятерых вперегонки.
Фантазия литераторов убога перед туземной бытностью Архипелага. Когда желают написать о тюрьме самое укоризненное... то упрекают всегда парашей. Весь-то ужас начинается с того мига, когда параши в камере нет.
В 1937 году в некоторых сибирских тюрьмах параш не хватало: промышленность не успела за размахом арестов. Минусинская тюрьма, рассчитанная на пятьсот человек, вмещала десять тысяч. Арестантам приходилось мочиться в сапог, завернув голенище наружу, — и это был совет многоопытной мудрости. На оправку водили раз в сутки.
Пересылочный быт: бани, придурки, суки и блатные[ред.]
Прибыв на пересылку, заключённые мечтали об отдыхе, горячей еде и бане. Реальность оказывалась иной. В банях стригли наголо женщин, мужчин пускали под стрижку к парикмахершам, из кранов текла только холодная вода, а начальник, подставив руку под кран, объявлял: «Вода горячая, понятно?» Вещи, оставленные в предбаннике, пропадали. В прожарке сгорала одежда. После бани гнали босиком по снегу. Настоящими хозяевами пересылки были не надзиратели, а пересылочные придурки — нарядчики, банщики, парикмахеры, кладовщики, повара. Все они оказывались блатными или «суками» — ворами, пошедшими на службу администрации. Они предлагали сдать деньги «на хранение» и составляли списки, которые тут же исчезали вместе с деньгами. Предлагали оставить вещи в предбаннике — и те пропадали. Брали плату за место в камере без блатных, за скорый или, напротив, отложенный этап. Новички, начитавшиеся в литературе об арестантской солидарности, бросали кисеты с табаком в окна камер по просьбе сидевших там воров — и слышали в ответ хохот. Анс Бернштейн на Горьковской пересылке с облегчением отдал надзирателю командирскую шинель за две луковицы.
Вот какими лозунгами, хотя и не висящими на стенах, встречает нас пересылка: «Правды здесь не ищи!», «Всё, что имеешь, – придётся отдать!» Всё придётся отдать! – это повторяют тебе и надзиратели, и конвоиры...
Унижение автора на Красной Пресне: ограбление малолетками[ред.]
Рассказчик описывал собственное унижение на Красной Пресне в августе 1945 года. Вместе с сокамерником Валентином, осуждённым в один день с ним по решению ОСО, его втолкнули в камеру, где на вторых нарах у окна располагались блатные во главе с паханом.
Неопытные, они залезли под нары — и тут же на них со всех сторон молча, на четвереньках, двинулись малолетки-воришки, которых напустил пахан. В дюжину рук они вырвали мешочек с салом, сахаром и хлебом и исчезли. Рассказчик, бывший фронтовой офицер, не бросился в драку — и сам не мог объяснить почему. На фронте он оставался хладнокровным под бомбёжкой и выводил батарею из окружения, а здесь растерялся. Поднявшись, он обратился к пахану — мужчине с кривым отвислым лицом, низким лбом и стальными коронками на зубах — с просьбой дать им место на нарах взамен отнятых продуктов.
Пахан согласился, согнав двух серых арестантов с нижних нар. Лишь к вечеру рассказчик осознал подлость своего поступка: он попросил защиты у блатарей и тем самым согнал под нары двух таких же политических заключённых — своих братьев по несчастью. Эта память жгла его ещё долгие годы.
Пересылка как переходный этап: первые письма, женщина над Куйбышевской пересылкой, история Андерсена, бессмысленные переброски и пересылка как отдых[ред.]
Но даже новичку, которого пересылка лущит и облупливает, – она нужна, нужна! Она даёт ему постепенность перехода к лагерю. В один шаг такого перехода не могло бы выдержать сердце человека. Надо постепенно.
Пересылка давала арестанту и первую возможность написать домой законное письмо — на клочке махорочной обёртки огрызком карандаша. Эти корявые строки определяли лад или разлад семей на долгие годы. Иногда жёны опрометчиво ехали на пересылку, надеясь увидеть мужа, хотя свидания никогда не давали. На Куйбышевской пересылке в 1950 году одна городская женщина взобралась на высокий травяной холм над зоной и долго стояла там, приставив руку козырьком, пытаясь среди сотен обезличенных арестантов разглядеть своего мужа.
Ветер трепал её длинное платье и волосы. Охрана долго не прогоняла её — лень было подниматься на холм. Рассказчик считал, что статуя такой женщины, стоящей лицом к Жигулёвским воротам Волги, могла бы стать памятником всем жёнам арестантов. Пересылка давала и широту зрения: в потоке сменявшихся лиц и откровенных разговоров арестант начинал лучше понимать происходящее. Однажды в камеру привели Эрика Арвида Андерсена — высокого молодого человека с римским профилем, вьющимися светло-жёлтыми волосами, в английском мундире.
По его словам, он был шведским подданным, сыном миллиардера и племянником английского генерала. Симпатизируя советскому социализму, он опубликовал на Западе хвалебную статью о СССР — и этим привлёк внимание советских спецслужб. Его схватили в Восточном Берлине, привезли в Москву, где предложили публично отречься от отца и капитализма. Эрик отказался. Год его держали на подмосковной даче, кормили как принца и снабжали томами Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина, ожидая перековки. После очередного отказа Абакумов зачитал ему приговор: двадцать лет тюрьмы. Эрик слепо верил в Запад и был убеждён, что разведка его найдёт и выкупит. Рассказчик подарил ему драное полотенце — единственное, чем мог помочь. Вскоре Эрика увезли на этап. Пересылка также обнажала бессмысленность массовых перебросок: в 1949–1951 годах одних и тех же женщин-заключённых гоняли через Свердловскую пересылку то на восток, то на запад, то снова на восток — по мере того как менялись решения начальства об Особых лагерях. Весёлый крупный парень Шендрик по приказу самого министра был срочно доставлен из Куйбышева в Москву, оттуда — на Печору, затем на Воркуту, и наконец вернулся в Москву, где выяснилось, что его разыскивали как техника-машиностроителя для привилегированного лагерного объекта.
Только тот, кто отведал лагерных общих, понимает, что пересылка – это дом отдыха, это счастье на нашем пути. А ещё выгода: когда днём спишь – срок быстрей идёт. Убить бы день, а ночи не увидим.
Красная Пресня как столица ГУЛАГа: судьбы в руках придурков, рынок рабынь и уроки спецнарядника[ред.]
В конце войны Красная Пресня стала едва ли не столицей ГУЛАГа: через неё проходили этапы со всей страны. Тюремная канцелярия была завалена папками дел, которые никто не разбирал. Судьбы арестантов оказались в руках нескольких нарядчиков из пересылочных придурков: именно они решали, чью папку взять в плохой этап, а чью — придержать или сунуть в хороший. За кожаную куртку можно было попасть в Нальчик вместо Норильска, за килограмм сала — в Серебряный Бор вместо Тайшета. Одни зэки по два-три месяца доходили на Пресне, другие проскакивали её стремительно. Случалась и смена сроков: уголовники-рецидивисты выведывали у простодушных краткосрочников их данные и уходили на этап под чужим именем, оставляя тех тянуть чужие многолетние сроки.
Пересылки превратились и в невольничьи рынки. Покупатели — представители лагерей — приезжали отбирать рабочую силу, требуя прогонять арестантов живьём, чтобы не подсунули доходяг. Семнадцатилетнюю Иру Калину на бутырском вокзале рассматривали как товар. В Усманской тюрьме в 1947 году десятка два офицеров МВД, усевшись за столы, покрытые простынями, заставляли обнажённых женщин проходить перед ними, поворачиваться и отвечать на вопросы — выбирая наложниц для себя и своего окружения. На две ночи к рассказчику в камеру подселили спецнарядника — опытного лагерника с жестоким и решительным выражением лица, техника-строителя, защищённого накладной от общих работ.
Он поучал новичков: с первого шага в лагере каждый будет стараться обмануть и обокрасть; не верить никому; и главное — любой ценой избегать общих работ, потому что все, кто попадает на них, погибают. Рассказчик принял эти советы, но так и не спросил: где же мера этой цены и где её край?