Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 2/Глава 1
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 2»
Очень краткое содержание[ред.]
Рассказчик описывает тайную систему перевозки заключённых по островам ГУЛАГа — в тюремных вагонах (вагон-заках), стальных фургонах (воронках) и товарных эшелонах.
Вагон-зак — купейный вагон с решётками: по норме в купе помещается одиннадцать человек, но набивают до тридцати шести. Люди сидят друг на друге сутками, некоторые умирают в дороге.
Кормят солёной селёдкой, а воды почти не дают: иначе арестанты просятся на оправку. В уборную выпускают по одному, дверь не закрывают, подгоняют криками.
Политических (по 58-й статье) смешивают с уголовниками-блатарями. При царе политических содержали отдельно. Теперь блатные грабят и бьют «фраеров», а конвой не вмешивается или забирает награбленное себе.
В пути звучат удивительные истории: о французском солдате, обманом увезённом в СССР; о лихом майоре Коверченко, въехавшем на коне на второй этаж к военкому; о датчанине Эрике Андерсене, всю ночь говорившем через стенку купе с русской заключённой. Рассказчик подытоживает:
Это всё Россия: и арестанты на рельсах, отказавшиеся от жалоб; и девушка за стеной сталинского купе; и ушедший спать конвой; груши, выпавшие из кармана, закопанные бомбы и конь, взведённый на второй этаж.
В воронках — фургонах с надписью «Хлеб» или «Пейте советское шампанское!» — арестантов возят от вагонов до тюрем, где блатные тоже грабят и насилуют беззащитных.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Налаженная система: вагон-заки, воронки и пересылки[ред.]
От Берингова пролива и почти до Босфорского разбросаны тысячи островов заколдованного Архипелага. Они невидимы, но они – есть, и с острова на остров надо так же невидимо... перевозить невидимых невольников...
Для перемещения заключённых по просторам ГУЛАГа существовала разветвлённая и тщательно отлаженная система. Крупными узловыми пунктами служили пересыльные тюрьмы, а помельче — лагерные пересыльные пункты. Между ними курсировали специальные железнодорожные вагоны — вагон-заки, а на подъездах к тюрьмам заключённых встречали закрытые грузовые автомобили — воронки. При необходимости отправлялись целые эшелоны из красных товарных телячьих вагонов. Всё это создавалось десятилетиями, без спешки, сытыми и неторопливыми людьми, выстраивавшими чёткие маршруты и расписания конвойных команд.
Это всё налаженная система! Её создавали десятки лет – и не в спешке. Сытые, обмундированные, неторопливые люди создавали её... Это всё – рядом с вами, впритирочку с вами, но – невидимо вам...
История и устройство столыпинского вагона[ред.]
Арестантский вагон в народе называли «столыпинским» или просто «столыпиным», хотя официально он именовался вагон-заком. Этот тип вагона был сконструирован в 1908 году при премьер-министре Столыпине — но первоначально для переселенцев в восточные районы страны, а не для заключённых. Никаких решёток он тогда не имел. Решётки появились позже, и автор склонялся к тому, что их установили большевики. Тем не менее название «столыпинский» прочно закрепилось в арестантской среде, хотя само тюремное ведомство всегда использовало термин «вагон-зак». По мнению автора, справедливее было бы называть этот вагон «сталинским», поскольку массовое применение он получил именно с начала 1930-х годов.
Устройство вагона было таково: из девяти купе пять отводилось под арестантов, причём четыре использовались как общие камеры, а пятое делилось на два узких полукупе — карцеры для изоляции отдельных заключённых. Арестантские купе отделялись от коридора не сплошной перегородкой, а решёткой из косых перекрещенных прутьев, открывавшей купе для просмотра. Окна в купе не было — лишь маленький зарешечённый проём на уровне вторых полок. Из коридора всё это напоминало зверинец: за решёткой скрючивались жалкие существа, просившие пить и есть.
Переполненность купе: свидетельства выживших[ред.]
По расчётам инженеров, в купе могли разместиться одиннадцать человек. На практике туда набивали двадцать два и более. Тринадцать человек сидели внизу, пятеро лежали на средней полке, двое скорчивались на верхних багажных. Вещи перемешивались с людьми. Так, сдавив поджатые ноги, арестанты сидели сутками.
Свидетельства выживших рисовали картины чудовищной переполненности. Вера Корнеева ехала из Москвы в купе, где находились тридцать женщин, большинство из которых составляли дряхлые старушки, ссылаемые за веру. По прибытии почти все они сразу легли в больницу.
Учёный Н. В. Тимофеев-Ресовский ехал из Петропавловска в Москву в купе, где находилось тридцать шесть человек. Несколько суток он висел между телами, не касаясь ногами пола. Когда люди начали умирать, их вынимали из-под ног — и становилось чуть свободнее. Всё путешествие до Москвы заняло три недели. По прибытии в столицу его вынесли на руках офицеры и повезли в легковом автомобиле — двигать науку.
Голод и жажда: логика конвоя[ред.]
На протяжении всего пути арестантов кормили вместо горячего приварка только солёной селёдкой или сухой воблой — и так было во все годы, зимой и летом, в Сибири и на Украине. Горячая пища в вагоне заключённым не полагалась: кухня в одном из купе существовала лишь для конвоя. Логика была проста — чем кормить людей в дороге, если не селёдкой? Мясные консервы казались излишеством, сырую крупу не дашь. Иногда конвой и вовсе объявлял, что кормить не будет — якобы на арестантов не выдано довольствие.
После солёной рыбы воды не давали — ни кипятка, ни сырой. Конвой объяснял это нехваткой людей и времени: одни стояли в карауле, другие чистили оружие, третьи спали. Носить воду вёдрами казалось унизительным. Порой черпали жёлтую мутную воду из паровозного тендера — со смазочными маслами. Арестанты пили и такую.
Никто, никто не задался целью мучить нас! Действия конвоя вполне рассудительны! Но, как древние христиане, сидим мы в клетке, а на наши раненые языки сыпят соль.
Оправка как боевая операция: унижения заключённых[ред.]
Выход в туалет превращался в настоящую боевую операцию. Выставлялись два поста, ефрейтор раздвигал и задвигал дверь купе, выпуская по одному человеку. Устав разрешал выпускать только поодиночке. Арестанта подгоняли окриками «Давай! Давай! Скорей!» по всему пути до уборной и обратно. Дверь в уборную не закрывалась — чтобы конвоир мог наблюдать и торопить. Мыть руки запрещалось. На оправку ста двадцати человек уходило больше двух часов.
Именно поэтому конвой предпочитал не поить арестантов: напоишь — попросятся на оправку. Прямой расчёт состоял в том, чтобы не давать воды вовсе. Если же кто-то из стариков не мог удержаться и справлял нужду прямо в купе, ефрейтор заставлял его убирать за собой руками. Унижения сопровождали каждый шаг: одноногого немца конвоир толкнул в тамбуре, тот упал, и его стали бить — он вползал в грязную уборную ползком, пока конвоиры хохотали. Женщин также выводили с открытой дверью уборной, лишь некоторые конвоиры из снисхождения позволяли закрыть её.
Льготы политических при царе и бесправие в советское время[ред.]
Автор сравнивал положение политических заключённых в царское и советское время. В конце XIX века политические пользовались особыми привилегиями: их везли отдельно от уголовных, выдавали кормовые деньги, обеспечивали подводой и багажом. Смешивать политических с уголовными считалось почти преступлением. Бутырский надзиратель просил извинения за то, что обратился к политическому заключённому на «ты». Радищеву по приказу Екатерины сняли кандалы и доставили всё необходимое в дорогу.
В советское время всё изменилось. Анну Скрипникову в ноябре 1927 года отправили из Бутырок на Соловки в соломенной шляпе и летнем платье — её комната стояла запечатанной с момента ареста летом, и никто не разрешил взять зимние вещи. Надзиратели искренне отвечали на протесты: «У нас все уголовные». Отличать политических от уголовных означало признавать, что у людей могут быть взгляды, — а этого советская система не допускала.
Первая встреча с блатными: беспомощность Пятьдесят Восьмой[ред.]
Первая встреча с уголовниками — блатными — происходила в воронке или в вагон-заке и становилась для политических заключённых потрясением. До этого момента все их мучители носили голубые фуражки. Теперь же из-за решётки на них смотрели жестокие, наглые лица с выражением жадности и насмешки. Татуированные, жилистые, в майках, блатные никогда не знали тюремного истощения.
В один миг трещат и ломаются все привычки людского общения, с которыми ты прожил жизнь... С этой минуты ничто твоё – уже не твоё, и сам ты – только гуттаперчевая болванка, на которую напялены лишние вещи...
Политические заключённые — осуждённые по 58-й статье — оказывались совершенно беспомощны перед блатными. Они были сломлены следствием физически и душевно, разобщены, запуганы, не готовы к сопротивлению. Блатные же проходили лёгкое следствие, не голодали, получали передачи от товарищей на воле и гордились своими статьями. Государство смотрело на них снисходительно: «социально-близкие» могли исправиться, в отличие от «врагов народа». Организация среди уголовников не запрещалась, оружие у них изымалось лишь для вида. Новое убийство в камере не удлиняло срок убийцы, а лишь прибавляло ему авторитета.
Трое-четверо дружных блатарей владели несколькими десятками запуганных политических. Пальто снималось с жертвы, зашитые деньги вырывались с клоком ткани, мешок забрасывался наверх и проверялся. Всё, что жена собрала осуждённому в дальнюю дорогу, оставалось у блатных, а хозяину в мешочке сбрасывали зубную щётку. Товарищи по несчастью сидели покорно, сгорбившись, — словно это было не насилие, а явление природы.
Конвой как соучастник: грабёж заключённых при попустительстве охраны[ред.]
Конвой не только не пресекал грабёж, но и сам участвовал в нём. С середины 1930-х до середины 1940-х годов никто не мог припомнить случая, чтобы конвой остановил ограбление политического. Зато были известны многочисленные случаи, когда конвоиры принимали от воров награбленные вещи и взамен приносили водку, еду и курево. Конвойный сержант сам ничего не имел — оружие, скатка, котелок, солдатский паёк. Везти врага народа в дорогой шубе или хромовых сапогах казалось несправедливым. Отнять эту «роскошь» воспринималось как форма классовой борьбы.
В 1945–1946 годах, когда заключённые везли из Европы невиданные вещи, не выдерживали и конвойные офицеры. Иногда конвой намеренно смешивал блатных и политических в одном купе, чтобы вещи перекочевали к ворам, а от воров — в чемоданы охраны. Если же воров в этапе не оказывалось, конвой брал дело в свои руки. В 1947 году группу иностранцев, которых везли во Владимирский централь, раздели догола и отобрали вещи. Один из заключённых — И. А. Корнеев — по прибытии подал письменную жалобу, вещи частично нашли и вернули, конвою дали большие сроки. Но это был исключительный случай.
Куда более типичной была история в вагон-заке Москва — Новосибирск в августе 1945 года. Воров в этапе не было, и начальник конвоя объявил обыск. Истинной его целью был просмотр личных вещей. Бывший офицер-моряк Санин разгадал замысел и попросился на приём к начальнику конвоя.
После этой встречи хлебный паёк сократили вдвое — с 550 до 250 граммов. Один из заключённых потребовал перевески, но офицер объявил это «мятежом против советской власти» и увёл смельчака. Остальные смолчали. Санин затем предложил купейным соседям сдать ему хорошие вещи, а взамен принёс хлеб — тот самый, что недодавало государство. Вещи шли конвою, хлеб возвращался к тем, кто платил. Сахар конвой забирал себе полностью. Такой порядок сохранялся до самого Новосибирска. Когда по прибытии новый офицер спросил, есть ли жалобы на конвой, никто не ответил.
Маршруты, письма и советы для выживания в этапе[ред.]
Арестанты не знали, куда их везут. Билетов не было, маршрутных табличек они не видели. Приходилось угадывать направление по станционным объявлениям, доносившимся через окно коридора, по солнцу, по случайно подсаженным попутчикам. Если удавалось прочесть название станции через два стекла и решётку — это уже была удача. Лишь с конца 1940-х годов к делу каждого осуждённого стали прикладывать запечатанный конверт с маршрутом, открытым для конвоя. Тогда арестант, лежавший на средней полке, мог попытаться прочесть надпись вверх ногами.
Отправить письмо из вагон-зака было почти невозможно, но некоторые пытались. Крохотный огрызок карандаша, мятая бумага — и записка складывалась треугольником. Её несли в уборную и в нужный момент бросали в отверстие спуска нечистот. Письмо могло упасть между рельсами, взвихриться от ветра, попасть под колёса — или долететь до чьей-то руки. Иногда такие письма доходили: размытые, измятые, но с чётким всплеском горя. Автор советовал арестантам как можно меньше иметь вещей, чтобы не дрожать за них, и как можно больше наблюдать и запоминать людей вокруг.
И как можно меньше имейте вещей, чтобы не дрожать за них!... Отдадите без боя – будет унижение травить ваше сердце. Отнимут с боем – за своё же добро останетесь с кровоточащим ртом.
Истории арестантов: Макс Сантер, Иван Коверченко, Эрик Андерсен[ред.]
В вагон-заке звучали удивительные истории. Макс Сантер — подвижной молодой французский солдат — оказался в советском этапе случайно: его напоили, переодели в красноармейскую гимнастёрку и вывезли в СССР. Очнулся он уже в самолёте, на полу, над ним стояли сапоги конвоира. Ему объявили десять лет лагерей.
Иван Коверченко — бывший майор-парашютист, удалой и бесшабашный — рассказывал о себе со смехом. Он закопал в тылу у немцев химические бомбы, вернулся без потерь и был представлен к Герою Советского Союза. Однако вместо звания получил Красное Знамя — за то, что въехал на лошади на второй этаж к военкому требовать водки. Позже он угнал моторку, пытался примкнуть к литовским партизанам, а в Москве перелез через забор французского посольства, где набил карманы грушами и устроил скандал. При аресте следователь Абакумов лично его бил, добиваясь признания в шпионаже. Коверченко получил двадцать пять лет.
Эрик Арвид Андерсен провёл целую ночь в разговоре с молодой московской студенткой через стену купе. Она сидела в женском купе одна, он — в соседнем мужском, специально для него освобождённом. Видеть друг друга они не могли, но слышали хорошо. Всю ночь девушка рассказывала ему о советской жизни — совсем не то, что он читал в западных газетах.
Выгрузка, воронки и встреча подполковника Иванова[ред.]
При выгрузке из вагон-зака конвой выстраивался кругом у ступенек и оглушительно кричал: «Садись! Садись!» Арестанты, едва успев спуститься, садились прямо на землю — на шпалы, на промазученный песок. Такая посадка была продумана: сидя на земле, согнув колени, человек не мог быстро вскочить. Иногда арестантов гнали пешком по городу, взявшись под руки или держась за собственные щиколотки — нелепая команда «взяться за пятки» превращала колонну в карикатуру. Отставших травили овчарками.
Воронки — закрытые стальные кузова — после войны красили в радостные цвета и писали на них «Хлеб», «Мясо» или «Пейте советское шампанское!». Внутри людей набивали стоймя до отказа. В воронках блатные за полчаса успевали обобрать всех попутчиков. Именно здесь происходили самые страшные встречи: в день 8 марта урки в московском воронке изнасиловали девушку, осуждённую утром того же дня по указу за самовольный уход с работы. Офицер, выслушав её жалобу по прибытии в тюрьму, зевнул и ответил, что государство не может предоставить каждому отдельный транспорт.
В воронке, везшем группу заключённых из Бутырок на вокзал в 1950 году, произошла неожиданная встреча. Среди четырнадцати мужчин оказалась одна женщина — Репина, жена полковника, арестованная вслед за мужем. Молодой худенький военный спросил её, не сидела ли она с Антониной Ивановой. Оказалось, что он — муж этой женщины, подполковник Олег Иванов из Академии Фрунзе.
Репина рассказала подполковнику, что его жена всё время следствия думала только о нём — боялась, что его арестуют, а потом — что осудят слишком строго. Она винила себя в его аресте и не выдержала напряжения: у неё помутился рассудок. Репина положила руки ему на грудь, как родному, пока сообщала эту весть. Маленький стальной кузов воронка мирно ехал в шестирядном потоке машин, останавливаясь перед светофорами. Незадолго до этого, ещё в Бутырках, Иванов видел, как надзирательница наступила ботинком на его золотой погон подполковника, выпавший из чемодана. Теперь ему предстояло вместить в один час и это, и весть о жене.