Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 2/Глава 4
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 2»
Очень краткое содержание[ред.]
СССР, ≈1946 год. Рассказчика отводят от развода в лагере: пришло «распоряжение министра внутренних дел».
Полгода назад он записал в анкете специальность «ядерный физик» — теперь его направляют на «шарашку», секретный институт для заключённых. Двое надзирателей везут его как обычного пассажира.
Среди вольных людей рассказчик слышит мелкие бытовые жалобы и думает о ничтожности этих забот рядом со страданиями узников ГУЛАГа.
В Бутырках он попадает в 75-ю камеру: 80 человек на 25 местах. Здесь действует научное общество генетика Тимофеева-Ресовского — невозвращенца из Германии. По вечерам звучат лекции и стихи.
В Бутырской церкви, ставшей пересылкой, рассказчик встречает послевоенную молодёжь — студентов с политической статьёй: верующего поэта Гаммерова и литератора Ингала. Они гордятся своей посадкой и не просят снисхождения.
Молодёжь, сидящая в тюремных камерах с политической статьёй, – это никогда не средняя молодёжь страны, а всегда намного ушедшая... и бодро несли свои головы – вверх под топор.
Пока поколение рассказчика воевало, выросли новые люди, шагнувшие дальше них.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Спецконвой и спецнаряд: разные судьбы этапирования[ред.]
Перевозка заключённых с острова на остров Архипелага могла происходить по-разному. Спецнаряд — это назначение, оформлявшееся в аппарате ГУЛАГа, и такой заключённый чаще всего ехал общими этапами, хотя порой на его пути случались неожиданные передышки. Так, латыш Анс Бернштейн ехал по спецнаряду с Севера на Нижнюю Волгу: его везли в тесноте, под конвоем с собаками и штыками, пока вдруг не ссадили на маленькой станции Занзеватка.
Там его встретил одинокий надзиратель без ружья и сказал, что до завтра Анс может гулять свободно.
Да вы понимаете ли, что значит – гулять человеку, у которого срок десять лет, который уже с жизнью прощался сколько раз, у которого сегодня утром ещё был вагон-зак, а завтра будет лагерь...
Спецконвой же — совсем иное дело. Его давали по распоряжению высоких персон, и он представлял собой почти вольную езду: никаких общих этапов, никаких унижений, обысков и команды «руки назад». Конвоиры обращались к заключённому на «вы» и просили держаться непринуждённо, не выдавая своего положения.
История попадания на шарашку: авантюра с ядерным физиком[ред.]
Лагерная жизнь рассказчика перевернулась в тот день, когда нарядчик отвёл его от развода и сообщил, что есть распоряжение министра внутренних дел. Заключённые в зоне гадали: одни говорили, что навесят новый срок, другие — что отпустят на свободу. Рассказчик сам не мог понять, что его ждёт.
Разгадка крылась в событии полугодовой давности: когда в лагерь приезжал человек с учётными карточками ГУЛАГа, рассказчик в графе «специальность» написал «ядерный физик». Ядерным физиком он никогда не был — лишь слушал кое-что в университете до войны, знал названия атомных частиц. Но шёл 1946 год, атомная бомба была нужна позарез, и эта запись сыграла свою роль. В лагерях ходила глухая легенда о так называемых шарашках — крохотных «Райских островах» Архипелага, где кормили сметаной и яйцами, где было тепло и чисто, а работа — умственная и секретная. Именно на такую шарашку рассказчик и попал, и именно это спасло ему жизнь: в лагерях весь срок он бы не выжил. С одной шарашки на другую его перевозили спецконвоем — двое надзирателей и он.
Путешествие спецконвоем: взгляд зэка на жизнь вольных и облегчение возврата в Бутырки[ред.]
Во время поездки спецконвоем рассказчик окунался в гущу вольной жизни. Он толкался в станционных залах, сидел в пассажирских вагонах и слушал разговоры людей — о семейных ссорах, о коммунальных соседях, о нежелании менять место работы. Всё это казалось ему ничтожным и далёким от подлинной меры вещей.
Истинно жив, подлинно жив только ты, безплотный, а эти все лишь по ошибке считают себя живущими. И – незаполнимая бездна между вами! Ни крикнуть им, ни заплакать над ними нельзя...
Самое главное в жизни, все загадки её – хотите, я высыплю вам сейчас? Не гонитесь за призрачным – за имуществом, за званием: это наживается нервами десятилетий, а конфискуется в одну ночь.
В вагоне рядом с рассказчиком оказался мордатый парень в полушубке с деревянным чемоданом лагерного изготовления — охранник Волголага, жаловавшийся на тяжёлую службу.
Рассказчик угостился у него пивом — первым за три года — и загадочно возразил на жалобы: тем, кто получил по десять лет ни за что, куда тяжелее. Охранник притих до утра, не понимая, с кем говорит. Проведя несколько часов среди вольных, рассказчик почувствовал, что ему нечего делать среди них, и с облегчением вернулся в Бутырскую тюрьму. Он шёл через знакомую сводчатую вахту как домой, узнавал резные деревянные двери и улыбался — несмотря на то что его тут же ставили лицом к стене и спрашивали фамилию.
Мир тесен: арестантский телеграф и первые знакомства в новой камере[ред.]
Одна из истин, в которой убеждает тебя тюрьма, – та, что мир тесен, просто очень уж тесен. Правда, Архипелаг ГУЛАГ, раскинутый на всё то же пространство... по числу жителей гораздо меньше его.
Попав в любую камеру пересылки и разговорившись с соседями, можно было неизменно найти общих знакомых. Арестантский телеграф работал через внимание, память и случайные встречи: сведения о людях передавались по цепочке через камеры, этапы и пересылки. Рассказчик любил момент, когда в камеру входил уже бывалый зэк — с беззаботной улыбкой и широким жестом. Знакомясь с новыми сокамерниками, он по крупицам собирал сведения о людях, которых никогда не видел, — и передавал их дальше.
Так, в новой камере рассказчик встретил человека в роговых очках, напевавшего Шуберта приятным баритоном. Им оказался Сергей Романович Царапкин — биолог, невозвращенец из Берлина, коллега знаменитого генетика Тимофеева-Ресовского.
75-я камера: Тимофеев-Ресовский, научно-техническое общество и история арестованных учёных[ред.]
В июле рассказчика привезли из лагеря в Бутырки по загадочному «распоряжению министра внутренних дел». После одиннадцати часов приёмных процедур его в три часа ночи впустили в 75-ю камеру, рассчитанную на 25 человек, но набитую восемьюдесятью. Утром выяснилось, что в камере встречались два потока: свежеосуждённые, направляемые в лагеря, и лагерники-специалисты — физики, химики, математики, инженеры — которых везли в научно-исследовательские институты.
К рассказчику подошёл ширококостный исхудавший человек с носом, чуть закруглённым под ястреба, и представился президентом научно-технического общества 75-й камеры — Николаем Владимировичем Тимофеевым-Ресовским.
Рассказчик сделал доклад об официальном американском отчёте о первой атомной бомбе, который незадолго до этого читал в лагере. Тимофеев-Ресовский, хотя год провёл в тюрьме и ничего не знал о бомбе, то и дело восполнял пробелы рассказа — настолько глубоки были его знания. Он был одним из крупнейших генетиков современности, работал с одним из первых европейских циклотронов. В 1922 году его вместе с Царапкиным командировали в Германию к учёному Фогту, и командировка оказалась бессрочной. Когда в 1937 году им велели вернуться, они не смогли бросить ни логику своих работ, ни приборы, ни учеников — и стали невозвращенцами. В 1945 году советские войска вошли в Бух, Тимофеев-Ресовский радостно встретил их с целым институтом. Однако оборудование велели упаковать в ящики, а самих учёных арестовали и дали по десять лет.
Люди 75-й камеры, вечерние лекции и блаженство арестантского сна[ред.]
Рассказчика продержали в 75-й камере два месяца. После лагеря с его десятичасовым рабочим днём, холодом и дождями тюремный покой казался блаженством.
Когда трещит и брызжет факелом наша жизнь, мы проклинаем необходимость восемь часов бездарно спать. Когда же мы обездолены, обезнадёжены – благословение тебе, сон четырнадцатичасовой!
Камера была полна интересных людей: один из создателей ДнепроГЭСа, физики, инженеры, консерваторец-композитор, эмигранты из Европы и Маньчжурии. По вечерам устраивались лекции: Тимофеев-Ресовский рассказывал об Италии, Дании, Норвегии; другие читали о Корбюзье, о нравах пчёл, о Гоголе. Молодой поэт Костя Киула читал стихи, написанные в тюрьме, — «Первая передача», «Жене», «Сыну» — и в камере плакали.
Рассказчик и сам начал писать стихи о тюрьме, читал вслух Есенина. Дни в 75-й камере казались ему насыщеннее, чем студенческие годы в двух вузах сразу.
Бутырская церковь как тюрьма для осуждённых: быт, случайные встречи и шпион Владимиреску[ред.]
Тюремная церковь Бутырок была приспособлена под камеры для свежеосуждённых. Здесь царил особый воздух — предчувствие этапов и полярных лагерей. Состав камер непрерывно менялся: людей вводили и выводили днём и ночью, редко с кем удавалось пролежать рядом дольше двух суток. Условия были хуже, чем в следственных камерах: ни книг, ни шахмат, посуду забирали от еды до еды. Зато трижды в день разрешали самим ходить за баландой через двор — и арестанты шли охотно, лишь бы выйти в зелёный двор и услышать пение птиц.
Среди случайных соседей рассказчика оказался смуглый коротышка со смоляными волосами и женственными тёмными глазами, говоривший по-русски с акцентом. Поначалу он выдавал себя за грузина, но затем резко преобразился и представился: лукотенант Владимиреску, разведчик румынского генерального штаба.
За одиннадцать лет тюрем, лагерей и ссылки это была единственная встреча рассказчика с настоящим шпионом — тогда как советские комиксы внушали молодёжи, что именно таких людей и ловят органы.
Послевоенная молодёжь в Бутырках: Гаммеров, Ингал, гордость посадкой и песня студентов[ред.]
В полубольничной бутырской камере рассказчик встретил бледно-жёлтого юношу, закутанного в простреленную солдатскую шинель. Это был Борис Гаммеров — студент биофака МГУ, бывший сержант-противотанкист, раненный в лёгкое и больной туберкулёзом.
Когда рассказчик мимоходом назвал молитву президента Рузвельта ханжеством, Гаммеров спокойно спросил: почему нельзя допустить, что государственный деятель искренно верит в Бога? На вопрос рассказчика, верит ли он сам, юноша ответил: «Конечно». Этот разговор поколебал уверенность рассказчика в привычных марксистских формулах. Отец Гаммерова был расстрелян в 1937 году, сам он собрался с кружком размышляющих студентов — и троих из них выхватили органы. На следствии Гаммеров с выражением читал следователю свои стихи.
В Бутырской церкви рассказчик встретил и Георгия Ингала — молодого кандидата Союза писателей, осуждённого на восемь лет за речь на похоронах своего учителя Юрия Тынянова, в которой он заявил, что того затравили.
Гаммеров и Ингал не тяготились своей посадкой — они гордились ею. Они читали рассказчику Пастернака, спорили о Толстом и марксизме, и рассказчик с трудом находил возражения: год тюрьмы уже наслоил в нём слишком много нового. Молодёжь с политической статьёй была намного впереди своего поколения — она перемахнула через будущую пропасть равнодушия одним шагом. В ожидании этапа на Красную Пресню осуждённые московские студенты сложили и пели песню:
…Трижды на день ходим за баландою,
Коротаем в песнях вечера
И иглой тюремной контрабандною
Шьём себе в дорогу сидора.
О себе теперь мы не заботимся:
Подписали – только б поскорей!
Рассказчик с горечью думал: пока его поколение воевало на фронте, здесь выросла новая молодёжь — и двинулась туда, куда фронтовики не осмелились бы. Вернувшись с орденами и боевыми рассказами, они услышат от младших братьев лишь снисходительную усмешку.