Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 7
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ»
Очень краткое содержание[ред.]
В 1962 году выходит повесть «Один день Ивана Денисовича». Рассказчик — летописец Архипелага — впервые публикует правду о лагерях.
Бывшие зэки откликаются потоком писем, полных боли и радости, но одновременно приходят письма от надзирателей, яростно защищающих систему. Долгое отсутствие свободы слова создало пропасть непонимания между миллионами.
Власть пытается затушить правду: появляются книги, рисующие облагороженный Архипелаг без голода и каторжного труда. Затем повесть изымают из библиотек, а имя Ивана Денисовича в лагере становится крамолой. От нынешних зэков приходит новый поток писем: ничего не изменилось.
После смерти Сталина лагеря ненадолго смягчаются: снимают номера, разрешают переписку и свидания. Однако лагерные работники добиваются ужесточения, и Хрущёв в 1961 году утверждает четыре новых режима содержания. Рассказчик делает горький вывод:
Правители меняются. Архипелаг остаётся. Он потому остаётся, что этот государственный режим не мог бы стоять без него. Распустивши Архипелаг, он и сам перестал бы быть.
В лагерях 1960-х — голод, холод, произвол. Ларёк стал инструментом наказания, на особом режиме отбирают тёплую одежду. Рассказчик обходит советские инстанции, но всюду встречает равнодушие и враждебность.
В 1962 году в Новочеркасске солдаты расстреливают мирную рабочую демонстрацию — событие тщательно скрывают от страны. В лагеря непрерывным потоком идут верующие. Сталинские методы следствия перетекают в уголовные дела: фабрикуются обвинения, судьи остаются безнаказанными. Обручи есть — а закона нет.
Подробный пересказ по главам[ред.]
Деление глав на разделы — условное.
Глава 1. Как это теперь через плечо[ред.]
Письма бывших зэков и практических работников после выхода Ивана Денисовича[ред.]
Рассказчик признавался, что долгие годы работал летописцем Архипелага, почти не рассчитывая увидеть правду опубликованной при жизни. Казалось, что истина о лагерях придёт лишь после смерти большинства выживших. Однако история распорядилась иначе: в 1962 году была напечатана повесть «Один день Ивана Денисовича», и это событие вызвало настоящий взрыв.
Сколько моих предшественников не дописало, не дохранило, не доползло, не докарабкалось! – а мне это счастье выпало: в раствор железных полотен, перед тем как снова им захлопнуться, – просунуть первую горсточку правды.
Бывшие зэки поначалу не верили газетным похвалам повести: слишком привыкли к казённой лжи. Но когда стали читать — вырвался общий слитный стон радости и боли. Хлынул поток писем. Люди впервые за долгие годы получили возможность высказаться о пережитом и поверили, что наступает эра правды. Однако вскоре выяснилось, что обманулись — в который уже раз.
Параллельно хлынул и другой поток писем — от тех, кто служил в лагерях. Они называли себя «практическими работниками» и яростно защищали систему. Один автор письма утверждал, что герой повести Шухов — «квалифицированный, изворотливый и безжалостный шакал». Другой писал, что заключённых «судили слишком мягко». Надзиратели жаловались, что повесть «оскорбляет сотрудников МВД» и что «это нечестно» — напечатать такое произведение. Один из авторов требовал немедленно изъять книгу из всех библиотек. Другой анонимный автор в стихах уверял, что на его совести «единого пятнышка нет».
Рассказчик горько констатировал: долгое отсутствие свободного обмена информацией привело к тому, что разные группы населения перестали понимать друг друга. Бывшие зэки и их охранники говорили на разных языках и жили в разных мирах.
Долгое отсутствие свободного обмена информацией внутри страны приводит к пропасти непонимания между целыми группами населения, между миллионами – и миллионами. Мы просто перестаём быть единым народом...
Попытки замолчать Архипелаг: от казённых похвал и псевдолагерной литературы до полного запрета[ред.]
Власть и её апологеты немедленно принялись затыкать образовавшуюся брешь. Первым инстинктивным криком стало: «Это не повторится! Слава Партии!» — что автоматически подразумевало: сегодня ничего подобного нет. Затем в ход пошла подмена: вместо реального Архипелага публике стали предлагать его облагороженный образ. В газетных статьях появлялись рассказы о коммунистах в лагере, которые якобы проводили тайные партийные собрания и пели шёпотом «Интернационал». Один рязанский писатель и вовсе предложил объяснить лагеря «проклятьем международного империализма, который спровоцировал всё это». Идея не прошла, но попытки переписать историю не прекращались.
Когда стало ясно, что автор повести не пользуется покровительством власти, критики осмелели. Шухова стали называть «идеальным негероем», упрекать в том, что он «не борется». Появились книги бывших заключённых-коммунистов — Дьякова, Алдан-Семёнова, Серебряковой, — которые рисовали совершенно иной Архипелаг: без настоящего голода, без изматывающего труда, зато с партийными собраниями и преданностью делу Партии. Рассказчик разобрал эти книги подробно: их главная ложь состояла в том, что из лагерного населения исчезал народ — крестьяне, рабочие, интеллигенция, составлявшие 85% заключённых. Оставались лишь «честные коммунисты» и «власовцы-бандеровцы». Голод, изнурительный труд, смерть — всё это из картины вычеркивалось.
Финальным ответом власти стал полный запрет: вообще не вспоминать о лагерях. Книгу изъяли из библиотек. Само упоминание имени Ивана Денисовича в лагере превратилось в «непоправимую крамолу». Заключённый-скульптор по имени Недов в Тираспольском ИТК-2 вылепил фигуру заключённого — начальник режима разодрал её, крикнув: «Начитался каких-то Иванов Денисовичей!»
Недов спрятал половинки разорванной фигуры, через полгода склеил их, отлил в баббите и тайно переправил за зону. В лагере тем временем провели генеральный обыск в поисках запрещённой повести. Книгу так и не нашли, зато надзиратели торжествовали, когда перехватили у Недова другую книгу — и были посрамлены: оказалось, это был вполне дозволенный роман. Так зэки читали книгу, «одобренную партией и правительством» — тайком, ночью, пряча её как нож при обыске.
Письма нынешних зэков: Архипелаг продолжает существовать[ред.]
Рассказчик признался, что и сам поддался общему благодушию и поверил, будто написал о прошлом. Но вскоре пришёл третий поток писем — от нынешних зэков. На измятых бумажках, истирающимся карандашом они писали: «Со времён Ивана Денисовича ничего не изменилось». «Чёрная мгла закрыла нас — и нас не видят». «Кто же сейчас культ личности, что опять сидим ни за что?» Их общий крик был: «А мы??!»
Нет, – прах мы есть! Законам праха подчинены. И никакая мера горя не достаточна нам, чтоб навсегда приучиться чуять боль общую. И пока мы в себе не превзойдём праха – не будет на земле справедливых устройств...
Один из корреспондентов, Ваня Алексеев из УстьВымлага, написал рассказчику: «Ваша позиция — арьергард!» Эти письма заставили рассказчика очнуться: он снова различил знакомые серые контуры Архипелага в вышках.
Глава 2. Правители меняются, Архипелаг остаётся[ред.]
Особые лагеря после смерти Сталина: либерализация и её пределы[ред.]
После смерти Сталина и падения Берии система Особых лагерей стремительно начала разрушаться. С заключённых сорвали номера, с бараков сняли решётки и замки. Иностранцев — австрийцев, венгров, поляков — освободили, невзирая на сроки. Разрешили переписку и свидания. Заключённым позволили носить причёски и держать в руках настоящие деньги. Практические работники были в ужасе: один офицер МВД описывал эту эпоху как «полный разгул» — кто не хотел, тот и на работу не ходил, а некоторые за свои деньги покупали телевизоры.
Либерализм зашёл так далеко, что ввели «зазонное содержание»: заключённые уходили жить за зону, могли обзаводиться домами и семьями, получали зарплату как вольные, а в лагерь являлись лишь раз в две недели отмечаться. Это, казалось, означало конец Архипелага. Приезжали разгрузочные комиссии Верховного Совета и с лёгкостью выписывали ордера на освобождение. Над сословием практических работников нависла смертельная угроза.
Разгрузочные комиссии 1956 года: освобождение ценой признания вины[ред.]
Рассказчик задавался вопросом: таким ли должно было быть окончание сталинских злодеяний? Разгрузочные комиссии не выходили перед строем с покаянием — они вызывали заключённых поодиночке и добивались признания вины. Тот, кто отказывался признать себя виновным, оставался сидеть. Так даже эра свободы пришла на Архипелаг в прокурорской мантии: освобождение давалось ценой унижения, а не восстановления справедливости. Женщин, не раскаявшихся в Дубравлаге, собрали и этапировали в Кемеровские лагеря.
Контратака практических работников и новое ужесточение лагерей при Хрущёве[ред.]
Сословие практических работников не собиралось сдаваться. Через депутатские выступления и газетные статьи они давили на власть: заключённые живут слишком хорошо, с ними слишком мягко обращаются. Хрущёв, не вникая в суть, поддался этому давлению. В 1961 году — в тот самый год, когда он с трибуны XXII съезда вновь атаковал сталинскую тюремную тиранию, — были утверждены четыре новых лагерных режима: общий, усиленный, строгий и особый. Одновременно вышел указ о смертной казни в лагерях за «террор против надзорсостава». Лагеря, разрушенные хрущёвской оттепелью, были отстроены заново — руками того же Хрущёва.
Состояние советского общества хорошо описывается физическим полем. Все силовые линии этого поля направлены от свободы к тирании. Эти линии очень устойчивы, они врезались, они вкаменились...
Условия содержания в современных лагерях: голод, холод, произвол и бесправие[ред.]
Из писем современных зэков складывалась картина лагерей 1960-х годов. Лагеря переименовали в «колонии», ГУЛАГ — в ГУИТК, МВД — в МООП, но суть не изменилась. Посылки ограничили жёсткой шкалой: на особом режиме — не более двух в год весом по пять килограммов, причём только тем, кто отсидел больше половины срока, не имел нарушений и выполнял производственную норму. Заработанные деньги зачислялись на лицевой счёт «до освобождения», а в ларьке разрешалось тратить от трёх до десяти рублей в месяц — и то лишь при отсутствии взысканий. Ларёк превратился в инструмент наказания: за опоздание на три минуты лишали ларька на три месяца.
Питание было скудным: хлеб, магара, сечка. Из разных мест сообщали о туберкулёзе, язвах желудка, дистрофии. Заключённым снился хлеб. На особом режиме отбирали тёплую одежду — собственные свитеры, шапки, душегрейки, — оставляя лишь казённый бушлат. На Индигирке, при морозах до минус пятидесяти одного градуса, в бараках запрещали ложиться на кровать до отбоя, а вокруг бараков выпалывали траву, чтобы негде было прилечь. Заключённых особого режима одели в полосатое рубище — «клоунские шкуры», как называли их сами зэки. Алексеев открыто выступал против этих порядков на лагерных собраниях, за что получил три года крытой тюрьмы.
Наблюдательные комиссии, призванные контролировать лагеря, на практике состояли из жён администрации. Исключением стала коммунистка Галина Петровна Филиппова, которую райком направил в наблюдательную комиссию одесской тюрьмы.
Филиппова увлеклась этой работой, стала ездить в тюрьму по несколько раз в неделю, добивалась разговора с заключёнными без администрации, ходатайствовала о двадцатипятилетниках. В ответ её начали преследовать и травить по партийной линии, а всю комиссию разогнали.
Солженицын в советских инстанциях: безуспешные попытки защитить зэков[ред.]
Погнанный письмами современных зэков, рассказчик отправился по советским инстанциям. В Комиссии законодательных предположений Верховного Совета его выслушали восемь человек во главе с председателем Иваном Андреевичем Бабухиным.
Бабухин просидел всю беседу молча в сторонке. Зато два пожилых члена комиссии уверенно отражали все доводы рассказчика: на вопрос о голоде заявили, что сами видели, как хлеб вывозят из лагеря машинами; на предложение увеличить посылки ответили, что это поставит в невыгодное положение «трудовые семьи». Все предложения были отклонены. Затем рассказчик посетил министра охраны общественного порядка Вадима Степановича Тикунова.
Министр со многим формально соглашался, но ничего не менял. Он гордился тем, что лично приказал уничтожить огородики заключённых в Дубравлаге: «индивидуальные огороды воспитывают частнособственнические инстинкты». Последним собеседником стал директор Института изучения причин преступности Игорь Иванович Карпец.
Карпец встретил рассказчика враждебно-презрительно. На вопрос о том, хотим ли мы вернуть заключённых к жизни, он ответил с нескрываемым удивлением: «Лагерь не для этого. Лагерь есть кара!» Это слово — «кара» — прозвучало как окончательный приговор всем попыткам что-либо изменить. Рассказчик ушёл в убеждении, что концов нет и ни на волос ничего не сдвинул.
Глава 3. Закон сегодня[ред.]
Новочеркасский расстрел 1962 года: народное восстание, о котором замолчали[ред.]
Хрущёв с трибун уверял, что политических заключённых в стране нет. Между тем 1 июня 1962 года в Новочеркасске произошло событие, которое власть тщательно скрыла от всей страны и от мира. В тот день одновременно было объявлено о повышении цен на мясо и масло и о снижении рабочих расценок на крупном электровозостроительном заводе. Рабочие стихийно забастовали. Директор завода на вопрос, на что теперь жить, ответил: «Жрали пирожки с мясом — теперь будете с повидлом!» — и едва спасся от расправы.
На следующий день, 2 июня, рабочие с портретами Ленина и мирными лозунгами двинулись демонстрацией в город. Городские власти бежали в Ростов. К горкому партии стянули войска и танки. На площади перед горкомом солдаты дали залп поверх голов — пули попали в деревья, с которых посыпались мальчишки. Затем открыли огонь по толпе — разрывными пулями. По разным данным, было убито около семидесяти-восьмидесяти человек. Раненых погрузили в автобусы и увезли в военный госпиталь, откуда никто не вернулся. Семьи убитых и раненых выслали в Сибирь. Прошли закрытые суды: девятерых мужчин приговорили к расстрелу.
Прилетевшие члены ЦК обещали расследовать события и наказать виновных. Микоян заявил, что разрывные пули «не приняты на вооружение Советской армии» — значит, их применяли враги. Магазины немедленно наполнились колбасой и маслом. Состав горкома остался прежним. Через неделю радио сообщило, что рабочие завода «дали обязательство досрочно выполнить семилетний план».
Преследование верующих: суды над баптистами и гонения на церковь[ред.]
Непрерывным потоком шли в лагеря верующие. Церкви закрывали, монахов выбрасывали из монастырей, сектантов преследовали. Автогеном перепиливали церковные двери, тракторными тросами сваливали купола. Тех, кто отказывался от военной службы по религиозным убеждениям, отправляли на пять лет в лагерь.
В январе 1964 года в Никитовке прошёл процесс над баптистами. Зал заранее заполнили отобранными комсомольцами. Из публики звучали выкрики: «Их всех облить керосином и запалить!» Суд не препятствовал. На скамье подсудимых оказался многодетный горняк, никогда не получавший от профсоюза никакой помощи именно потому, что он баптист. Его дочь-восьмиклассница дала на следствии ложные показания, а на суде от них отказалась: «Следователь мне сам диктовал, как нужно говорить». Судья объявил судебные показания недействительными, а предварительные — действительными. Двоих осудили на пять лет лагеря, остальных — на меньшие сроки. Баптисты подсчитали: с 1961 по июнь 1964 года осуждены 197 человек, среди них — слепой инвалид войны, осуждённый за христианское воспитание детей, которых у него тут же отобрали.
Беззаконие советского правосудия: сфабрикованные дела, лжесвидетели и безнаказанные судьи[ред.]
Рассказчик показал, как сталинские методы следствия перетекли из политической сферы в уголовную. Вместо статьи 58 теперь использовали статью об изнасиловании, о хулиганстве, о хищении — в зависимости от того, какая была «в моде» в данный момент. Учитель Потапов, бывший зэк, был арестован по доносу соседей и обвинён в растлении малолетних. Следователь прямо сказал ему: «Жалко, теперь прав старых нет». Детей запугивали и подкупали, заставляя давать нужные показания. Преподаватели школы написали коллективное письмо в суд — их вызвали в райком и пригрозили увольнением за «недоверие к советскому суду».
Потапов получил двенадцать лет строгого режима. Лишь вмешательство рассказчика и корреспондентки «Известий» дало ход пересмотру дела. Три года шла борьба. На повторном процессе в рязанском облсуде судья давила на свидетелей защиты, запугивала учителей, принимала показания враждебных соседей. Все обвинения рассыпались, но приговор всё равно составил десять лет. Лишь после вмешательства Верховного суда Потапов был оправдан и освобождён — проведя три года за решёткой. Следователь и судья остались безнаказанными.
Рассказчик описал и судьбу Святослава Караванского, который имел двадцатипятилетний срок, отсидел шестнадцать лет, был освобождён, женился, поступил в университет — и в 1965 году за ним снова пришли: досиживать оставшиеся девять лет. Новый Уголовный кодекс 1961 года ограничивал максимальный срок пятнадцатью годами, но двадцатипятилетние сроки, навешанные при Сталине, не отменялись.
Много издано и напечатано Основ, Указов, Законов, противоречивых и согласованных, – но не по ним живёт страна, не по ним арестовывают, не по ним судят, не по ним экспертируют.
Советский закон, подводил итог рассказчик, имел обратную силу, прозревал будущее (журнал «Социалистическая законность» напечатал отчёт о процессе раньше, чем он состоялся), не знал понятия лжесвидетельства и не наказывал судей-убийц. Во всех делах, где затрагивались интересы хоть какого-нибудь должностного лица, из кабинета в кабинет тянулись телефонные звонки, и приговор был написан заранее. Глава завершалась горьким выводом: вторые полвека стоит огромное государство, стянутое стальными обручами, — и обручи есть, а закона нет.