Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 7/Глава 2
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 7»
Очень краткое содержание[ред.]
После смерти Сталина и падения Берии Особые лагеря стремительно слабеют: с заключённых снимают номера, убирают решётки с барачных окон, разрешают переписку, свидания и деньги.
С 1954 по 1956 год на Архипелаге наступает небывало льготное время: женщинам отменяют лесоповал, вводят условно-досрочное освобождение, создают лагпункты облегчённого режима. Разгрузочные комиссии освобождают заключённых, но требуют от каждого признания вины; кто отказывается — остаётся сидеть. Эра свободы приходит в прокурорской мантии.
Хрущёв, получив огромную власть, не доводит дело свободы до конца, тратя силы на космос и кукурузу. Сословие Практических Работников идёт в контратаку, и в 1961 году утверждаются четыре лагерных режима. Заключённых загоняют за проволоку, урезают посылки и заработок, одевают в полосатую форму; голод и холод возвращаются.
Рассказчик обходит советские инстанции — Комиссию Верховного Совета, министра внутренних дел, Институт изучения причин преступности, — но наталкивается на равнодушие и непонимание. Директор института прямо заявляет: «Лагерь есть кара!»
Правители меняются. Архипелаг остаётся. Он потому остаётся, что этот государственный режим не мог бы стоять без него. Распустивши Архипелаг, он и сам перестал бы быть.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на части — условное.
Крах Особых лагерей: либеральная оттепель 1954–1956 годов на Архипелаге[ред.]
Особые лагеря были любимым детищем позднего Сталина — однообразная, пронумерованная система, поглощавшая врагов и выдававшая лишь производственные ценности и трупы. Однако ещё при жизни вождя она начала давать трещины: внутри нарастало напряжение, вспыхивали мятежи. Докладов об этом Сталину не делали из осторожности.
Она уже при нём сотрясалась, давала вспышки, покрывалась трещинами – но, вероятно, докладов о том не было сделано ему из осторожности. Система Особых лагерей... быстро испытывала внутренний разогрев...
После смерти Сталина и падения его ближайшего сподвижника — всесильного министра внутренних дел — система Особых лагерей начала стремительно разрушаться. Лоскуты номеров, которые заключённые носили на одежде, были поспешно отпороты и забыты. С барачных окон сняли решётки, с дверей — замки. Особлаги утратили тюремные черты, отличавшие их от обычных исправительно-трудовых лагерей. Каменный БУР в Экибастузе, устоявший против мятежников, снесли официально. Из Особлагов освободили австрийцев, венгров, поляков и румын, невзирая на их сроки в 15 и 25 лет, — и тем самым подорвали в глазах заключённых весомость любых приговоров.
Либерализм захлестнул недавние Особые лагеря: заключённым разрешили носить причёски, держать в руках настоящие деньги, сняли ограничения переписки и даже разрешили свидания. Закоренелые преступники, однако, не смягчились от поблажек. Напротив, они усвоили обидное для надзирателей слово «бериевцы» и выкрикивали его при каждом недовольстве. Начальник одного из кенгирских лагпунктов был вынужден с трибуны просить заключённых прекратить это.
На это В. Г. Власов ответил с трибуны, что сам 18 лет слышит от охраны только слово «фашист», — и предложил обмен: они не называют надзирателей бериевцами, те не называют заключённых фашистами. После всех этих разрушительных реформ отдельная история Особлагов была закончена 1954 годом.
Разгрузочные комиссии: освобождение ценой признания вины и эра свободы в прокурорской мантии[ред.]
С 1954 по 1956 год на Архипелаге установилось льготное время — эра невиданных поблажек. По лагерям двинулись разгрузочные комиссии Верховного Совета: они заседали в штабных бараках и выписывали ордера на освобождение с такой лёгкостью, будто это были ордера на арест. Казалось, ещё немного — и лагеря распустят совсем.
Однако автор задавался вопросом: таково ли должно было быть окончание сталинских злодеяний? Не должна ли была комиссия выйти перед строем и попросить прощения у тех, кто годами томился в лагерях безвинно?
Не должна ли была бы эта комиссия выйти перед строем, снять шапки и сказать: – Братья! Мы присланы Верховным Советом просить у вас прощения. Годами и десятилетиями вы томились тут, не виновные ни в чём...
Вместо этого комиссия вызывала заключённых поодиночке и задавала вопросы, клонившиеся к тому, чтобы человек признал свою вину. Тот, кто соглашался, получал билет и паспорт. Тот, кто отказывался, оставался сидеть. А. Скрипникова, принципиальная и стойкая заключённая, отказалась признать себя виновной и провела в лагере ещё три года.
Одна западная украинка, сидевшая за мужа-участника ОУН, отказалась назвать его бандитом и осталась в лагере, тогда как муж легко признал себя виновным и вышел на свободу. Таким образом, даже эра свободы пришла на Архипелаг в прокурорской мантии: освобождение предлагалось лишь ценой признания вины, а система лагерей при этом не подвергалась сомнению.
Роковые годы Архипелага: упущенный шанс Хрущёва и контратака Практических Работников[ред.]
1955–1956 годы стали роковыми для Архипелага и могли бы стать его последними годами. Никита Хрущёв, получивший огромную власть, имел все возможности для подлинного освобождения страны.
Однако вместо того чтобы всерьёз задуматься о судьбе миллионов заключённых, Хрущёв тратил власть на космическую программу, кукурузу, кубинские ракеты, берлинские ультиматумы и преследование Церкви. Он не доводил до конца ни одного дела — и менее всего дело свободы. Уже в 1956 году, в год XX съезда, были изданы первые ограничительные распоряжения по лагерному режиму, продолженные в 1957-м.
Сословие Практических Работников — лагерных чиновников и надзирателей — не собиралось сдаваться. Чуя победу, оно перешло в контратаку: на сессии Верховного Совета в декабре 1958 года один из депутатов заявил, что заключённые живут слишком хорошо и с ними слишком хорошо обращаются. В 1961 году, в год XXII съезда, был издан указ о смертной казни в лагерях за террор против надзорсостава и утверждены четыре лагерных режима — уже не сталинских, а хрущёвских. Взойдя на трибуну съезда для атаки против сталинской тирании, Хрущёв только что попустил завинтить собственную систему не хуже прежней.
Лагеря сегодня: колонии, четыре режима, голод, произвол и общественная жизнь заключённых[ред.]
Лагеря переименовали в «колонии», ГУЛАГ — в ГУИТК, МВД — в МООП. С лета 1961 года введены четыре режима: общий, усиленный, строгий и особый. Те, кто незадолго до этого жил на зазонном содержании, обзавёлся семьями и домами, внезапно оказался снова за проволокой — без объяснений и без учёта прежнего хорошего поведения.
Что за мысль руководила реформой 1961 года... По-моему, вот какая: лишить заключённого материальной и личной независимости... поставить его в положение, когда на его желудке отзывалось бы одно движение пальца...
Питание в колониях было скудным: 700 граммов хлеба, 50 граммов мяса, 85 граммов рыбы в сутки — и то лишь в цифрах, а в миске их не бывало. Из разных мест сообщали об общем голоде, язвах желудка и туберкулёзе. Посылки ограничили по весу (5 кг) и по числу: от двух до шести в год в зависимости от режима. Причём получить их можно было лишь тем, кто отсидел больше половины срока, не имел нарушений и выполнял производственный план на 100 процентов.
Читатель, очнитесь! Мы историю – кончили, мы историю уже захлопнули. Это – сейчас, сегодня, когда ломятся наши продуктовые магазины... А наших оступившихся... соотечественников исправляют голодом вот так!
Заработанные деньги зачислялись на лицевой счёт «до освобождения», а в ларьке разрешалось тратить от трёх до десяти рублей в месяц в зависимости от режима. Ларёк при этом превратился в инструмент наказания: за малейший проступок его лишали на месяц, два, три. Свидания, передачи, бандероли — всё было жёстко ограничено и использовалось как рычаг давления на заключённых.
На особом режиме заключённых одевали в полосатое рубище — широкополосатые синие с белым шапочку, брюки и пиджак из матрасного материала.
Это придумали наши тюремные мыслители, юристы Нового Общества, – они придумали это на пятом десятилетии Октября! в двух третях XX века! на пороге коммунизма! – одеть загнанных своих преступников в клоунские шкуры.
На особом режиме бараки стояли в решётках и на замках, передвижение по зоне — только строем. Тёплые вещи отбирались, несмотря на сибирские морозы. В карцер сажали за любой произвол начальника режима. Из Норильска и Оймякона сообщали, что собственные свитеры и душегрейки отбирались под страхом карцера, а сактированный день наступал лишь при минус 51 градусе.
В колониях была введена «общественная жизнь»: Советы Коллектива, Секции Внутреннего Порядка (которые заключённые расшифровывали как «Сука Вышла Погулять»). Члены этих секций с красными повязками следили за нарушениями и доносили надзирателям. Участие в «общественной деятельности» было фактически обязательным для тех, кто хотел получить условно-досрочное освобождение.
Особого внимания заслуживала история Вани Алексеева — заключённого УстьВымлага, самобытного правдолюба.
На политзанятии он предложил офицерам МВД вместе с заключёнными «взять курс на коммунизм», за что получил запись в деле о «нездоровых антисоветских настроениях». На общелагерном собрании, когда офицеры два часа тянули время с оркестром и объявили, что собрания не будет, Алексеев вышел на трибуну и начал говорить о культе личности. Его арестовали, он отсидел карцер, а затем Совет Коллектива ходатайствовал о его изоляции — и нарсуд дал ему три года крытой тюрьмы за антисоветскую агитацию.
Наблюдательные комиссии, призванные контролировать условия содержания, на практике состояли из жён лагерной администрации. Исключением стала коммунистка Галина Петровна Филиппова, которую райком направил в наблюдательную комиссию одесской тюрьмы.
Поначалу равнодушная к заключённым, она увлеклась, увидела среди них невинных и раскаявшихся людей, стала ездить в тюрьму по нескольку раз в неделю, добивалась решения проблемы 25-летников. В итоге её стали преследовать по партийной линии и в украинском министерстве, а всю комиссию разогнали. Письма же рядовых заключённых из разных лагерей рисовали одну и ту же картину: тупые надзиратели, хамство, произвол, те же «берианцы», что работали при Сталине и Берии, — никуда не делись, лишь переехали из одного лагеря в другой.
Автор ходатайствует за Архипелаг: разговоры с комиссией Верховного Совета, министром и институтом[ред.]
Рассказчик — бывший заключённый Особлага с номером Щ-232, писатель, наблюдательный и саркастичный правдолюб — получил письма от современных заключённых с просьбой заступиться за них. В январе 1964 года он отправился по инстанциям.
В Комиссии законодательных предположений Верховного Совета, занятой составлением нового Исправительно-трудового кодекса, его встретили восемь человек. Председатель комиссии Иван Андреевич Бабухин — добродушный пожилой человек — молчал всю беседу.
Самыми едучими оказались два старичка, закостеневших в своих взглядах ещё с 1953 года. Рассказчик говорил им о том, что заключение само по себе — огромное лишение: человек оторван от родных мест, семьи, привычной работы, лишён свободы передвижения и нормального медицинского обслуживания. Зачем же ещё добавлять голод и холод? Старички отвечали, что он плохо представляет нынешний контингент, а хлеб из лагеря вывозят машинами — значит, никакого голода нет. На предложение удвоить норму посылок они возразили, что это поставит в невыгодное положение трудовые семьи. Рассказчик ушёл усталым и разбитым, не сдвинув дела ни на миллиметр.
Министр охраны общественного порядка Вадим Степанович Тикунов принял рассказчика в огромном кабинете, где свободно сели бы двести человек. Болезненно полный, с большой челюстью и трапециевидным лицом, он выслушал гостя строго-официально. Министр со многим соглашался на словах: деньги на ларёк надо увеличить, посылок должно быть больше, переписку не стоит ограничивать. Однако полосатую форму для рецидивистов он считал необходимой, упрёки надзорсоставу отвергал как «путаницу из-за биографии» собеседника, а огородики заключённых в Дубравлаге, где люди в перерыв возились с помидорами, велел срыть — чтобы не воспитывать частнособственнических инстинктов. Рассказчик ушёл в убеждении, что концов нет.
В Институте изучения причин преступности беседа поначалу шла живо: там работали интеллигентные люди со своими мнениями. Но в конце один из заместителей директора завёл рассказчика к директору института — Игорю Ивановичу Карпецу.
Карпец встретил гостя враждебно-презрительно, со значком МВД на груди. На все доводы о необходимости улучшить положение заключённых он давал короткие и исчерпывающие ответы: поднять уровень жизни нельзя — вольные вокруг лагерей будут жить хуже зэка; принимать много посылок нельзя — это вредно действует на надзирателей, у которых нет столичных продуктов; упрекать надзорсостав нельзя — за него держатся, потому что никто не хочет идти на эту работу. А когда рассказчик сказал, что хочет вернуть людей к жизни, директор изумился.
– Но мы же хотим их вернуть к жизни!?.. – Вернуть???.. – удивлён меченосец. – Лагерь не для этого. Лагерь есть кара! Кара! – наполняет всю комнату. – Ка – ра!! Карррра!!! Стоит вертикальный меч – разящий...
Этот ответ подвёл итог всем хождениям по инстанциям. Архипелаг существовал не для исправления людей, а для кары. Правители менялись, но Архипелаг оставался — потому что государственный режим не мог стоять без него. Распустив Архипелаг, он и сам перестал бы быть.