Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 7/Глава 1
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 7»
Очень краткое содержание[ред.]
После публикации «Одного дня Ивана Денисовича» Александр Солженицын описывает реакцию общества. Повесть вызвала взрыв газетных похвал и читательских писем. Бывшие зэки испытали радость и боль, а лагерные охранники — «практические работники» — называли Шухова шакалом и требовали изъять книгу.
Пропагандистская машина бросилась закрывать брешь в стене лжи криком «Слава Партии! Это не повторится!» Писатели-ортодоксы создали подменный Архипелаг, где сидели только коммунисты, не было труда и голода, а главное — верность партии.
Солженицын признаёт, что и сам поверил, будто пишет о прошлом. Но письма нынешних зэков отрезвили его: ничего не изменилось. Книгу в лагерях изымали и читали тайком. Архивы уничтожались, виновные доживали на пенсиях. Стихи колымчанки выражают чувства погибших:
…Мы придём и молча сядем на пиру.
Мы живые были вам не ко двору.
А сегодня мы безмолвны и мертвы,
Но и мёртвых нас ещё боитесь вы!
(Виктория Гольдовская, колымчанка)
В итоге тему лагерей приказали забыть. На закрытом совещании 1965 года прозвучал призыв восстановить понятие «враг народа».
Подробный пересказ[ред.]
Заголовки разделов — условные.
Публикация Ивана Денисовича: взрыв писем и пропасть непонимания[ред.]
Солженицын долгие годы считал себя летописцем Архипелага и не рассчитывал увидеть правду о лагерях опубликованной при своей жизни. Он полагал, что это случится лишь после смерти большинства выживших, в совершенно иных исторических обстоятельствах. Однако история распорядилась иначе: без видимых внешних причин что-то сдвинулось, и в железной стене лжи на короткое время образовалась брешь — и несколько крупиц правды успели вырваться наружу прежде, чем створки снова захлопнулись.
Публикация повести вызвала немедленный взрыв — и взрыв писем от читателей, и взрыв газетных статей. Бывшие зэки, услышав из газет, что вышла какая-то повесть о лагерях и журналисты наперебой её хвалят, поначалу решили единодушно: снова ложь. Представить, что советские газеты вдруг бросятся хвалить правду, было попросту невозможно. Некоторые не хотели брать повесть в руки. Но когда всё же начали читать — вырвался общий слитный стон радости и боли одновременно. Потекли письма.
Бывшие зэки поверили, что наступает эра правды, что теперь можно смело говорить и писать. Они писали: «Правда восторжествовала, но поздно!» Солженицын хранил эти письма, понимая, что слишком редко соотечественники имели возможность высказаться по общественным вопросам. Впрочем, были и трезвые голоса: одни не подписывались под письмами, «берегя здоровье в оставшиеся дни», другие сразу спрашивали, не в карцере ли автор и как его с редактором ещё не упрятали.
Наряду с письмами бывших зэков хлынул и второй поток — письма от тех, кто служил в лагерной системе. Они называли себя «практическими работниками» и с возмущением отвергали повесть. Герой повести Иван Денисович Шухов был объявлен ими подхалимом, шакалом, законченным эгоистом, живущим только ради брюха.
Один из охранников, состарившийся на лагерной службе старшина из Оймякона, писал, что нормы питания для тех, кто не работает, давать незачем, а с преступным миром обращаются ещё слишком мягко. Сотрудница МВД из Иркутской области возмущалась: повесть оскорбляет работников МВД, и это — нечестно. Сорок пять лет терзали людей — и это было честно; а повесть напечатали — это нечестно.
Долгое отсутствие свободного обмена информацией внутри страны приводит к пропасти непонимания между целыми группами населения, между миллионами – и миллионами. Мы просто перестаём быть единым народом...
Замалчивание Архипелага: подмена правды о лагерях и команда забыть[ред.]
А всё-таки прорыв совершился! Уж как была крепка, как надёжна казалась навек отстроенная стена лжи – а зазияла брешь. Ещё вчера у нас никаких лагерей не было, никакого Архипелага – а сегодня... увиделось...
Мастера идеологического выворачивания первыми хлынули в образовавшуюся брешь. Их мгновенный, инстинктивный крик был: «Это не повторится! Слава Партии!» Если «это не повторится» — значит, сегодня этого нет. Так Архипелаг, едва появившись на свет, уже превращался в мираж: его и нет, и не будет, ну, может быть, разве только — был. А объяснение нашлось удобное: «культ личности». Выпустил слово изо рта — и как будто что-то объяснил.
Следующим усилием стала подмена. Как фокусник меняет курицу на апельсин, так и Архипелаг, показанный в повести, принялись заменять другим — более благородным. В газетах появились рассказы «от очевидцев» о коммунистах в лагере, которые якобы проводили ночами тайные партийные собрания, шёпотом пели «Интернационал» и страдали от издевательств власовцев и бандеровцев — но никак не от советской власти. Один рязанский писатель и вовсе предложил для западной аудитории такую версию: «проклятье международному империализму, который спровоцировал все эти лагеря!» Не пошло.
Постепенно, убедившись, что автор повести не имеет никакой защиты при власти, мастера выворачивания осмелели. Они принялись критиковать Шухова: он «идеальный негерой», одинок, далёк от народа, живёт желудком — и не борется. Вопрос «почему Шухов не борется?» стал главным обвинением. Сами не показав ни грамма борьбы, они требовали её от других тонно-километрами.
Для основательной заделки бреши были привлечены писатели-бывшие зэки. Полтора года ушло на подготовку, а затем вышли разом: «Повесть о пережитом» и «Барельеф на скале», «Колымские записи». Все эти книги строились на трёх главных лжах. Первая: на их Архипелаге не сидел народ — простые Иваны. Авторы делили заключённых лишь на честных коммунистов и белогвардейцев-власовцев, тогда как 85 процентов лагерного населения — крестьяне, рабочие, интеллигенция — у них попросту исчезли.
Вторая ложь: лагерного труда в этих книгах почти не было — герои оказывались придурками, сидевшими в каптёрках или санчастях. Третья ложь: в их лагере не лязгал зубами голод, никто не умирал от дистрофии и пеллагры. Этих трёх лжей было достаточно, чтобы исказить все пропорции Архипелага. Венчалось всё торжественными финалами: «Всё тяжкое ушло», «Мы не чувствуем обиды», «Хвала Партии — это она уничтожила лагеря!» Вопрос о том, кто их создал, оставался без ответа.
Когда и эта закладка была завершена, последовал третий приказ: вообще замолчать. Никакого Архипелага не было — ни хорошего, ни плохого. Право знать об Архипелаге вернулось в исходную глухую точку — в 1953 год. Молодёжь, уставшая от противоречивых сигналов, махнула рукой: наверное, никакого «культа» и не было, очередная трепотня — и пошла на танцы.
Письма нынешних зэков: Архипелаг не ушёл в прошлое[ред.]
Хрущёв, давая разрешение на публикацию повести, был твёрдо уверен, что речь идёт о сталинских лагерях — о прошлом. Твардовский, хлопотавший о верховной визе, тоже искренне верил, что это кануло. За красивым туманом реабилитаций Архипелаг стал невидим.
За красивым розовым туманом реабилитаций скрылся Архипелаг, стал невидим вовсе... И никакая мера горя не достаточна нам, чтоб навсегда приучиться чуять боль общую. И пока мы в себе не превзойдём праха...
«Со времён Ивана Денисовича ничего не изменилось», – дружно писали они из разных мест. «Зэк прочтёт вашу книгу, и ему станет горько и обидно, что всё осталось так же».
На измятых бумажках, истирающимся карандашом, в конвертах, надписанных вольняшками и отправленных по левой, — нынешние зэки слали свои возражения и гнев. Газетный шум вокруг повести трубил, что «это было, но никогда не повторится», — и зэки взвыли: как не повторится, когда они сидят прямо сейчас, в тех же условиях? Книгу в лагерях изымали из библиотек, вольняшки проносили её тайком, брали с зэков по пять рублей, а сами зэки прятали её при обысках и читали по ночам. В одном североуральском лагере для прочности сделали ей металлический переплёт. Заключённый скульптор из Тираспольской ИТК-2 вылепил фигуру заключённого — и был немедленно обвинён в контрреволюции.
Параллели с нацизмом и нежелание привлекать виновных к ответственности[ред.]
Состояние советского общества хорошо описывается физическим полем. Все силовые линии этого поля направлены от свободы к тирании. Эти линии очень устойчивы, они врезались, они вкаменились...
Советское правительство требовало наказания нацистских преступников, заявляя, что виновники чудовищных злодеяний ни при каких обстоятельствах не должны избежать справедливого возмездия. Однако судить собственных палачей никто не собирался. Бывшие сотрудники лагерной системы уходили в писатели, журналисты, редакторы и идеологические работники. В архивах уничтожались расстрельные списки и доносы. А с трибуны закрытого идеологического совещания прозвучал призыв восстановить понятие «враг народа».