Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 7/Глава 3
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 7»
Очень краткое содержание[ред.]
Советская власть при Хрущёве отрицает существование политических заключённых. С трибун звучит: все граждане «свободно дышат и спокойны за своё будущее».
Между тем 2 июня 1962 года в Новочеркасске войска расстреливают мирную рабочую демонстрацию. Рабочие протестуют против повышения цен и снижения расценок. По толпе стреляют разрывными пулями — погибает около 70–80 человек. Событие засекречено, семьи убитых высланы в Сибирь.
Продолжаются преследования верующих: баптистов судят, отбирают у них детей. 25-летние сталинские сроки не отменяются вопреки новому кодексу. Массовые беспорядки объявляются не политикой, а бандитизмом.
Судебная система — орудие произвола. Автор описывает дело учителя Потапова, осуждённого на основании ложных показаний запуганных детей, и сам вмешивается в многолетнюю борьбу за его оправдание. Приговоры не пересматриваются, решения диктуются по телефону из райкома.
Автор заключает:
Всё та же коварная скрытность, всё та же мгла неправоты висит в нашем воздухе... Вторые полвека высится огромное государство, стянутое стальными обручами, и обручи – есть, а закона – нет.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на части и главы — условное.
Политические репрессии под маской уголовщины: новочеркасский мятеж и гонения на верующих[ред.]
Миф об отсутствии политических заключённых при Хрущёве[ред.]
Советская власть неизменно утверждала, что политических заключённых в стране нет. Никита Сергеевич Хрущёв с трибун торжественно заявлял: «Теперь все в нашей стране свободно дышат… спокойны за своё настоящее и будущее». После массовых освобождений эпохи оттепели многие — даже бывшие зэки — почти поверили в это. Городская интеллигенция убеждала себя: политических сейчас, в основном, не сидят. Снаружи всё выглядело гладко, как и при Сталине.
Как уже видел читатель сквозь всю эту книгу, в нашей стране, начиная с самого раннего сталинского времени, не было политических. Все миллионные толпы... были простые уголовники.
Новочеркасский мятеж, 1–2 июня 1962 года: расстрел народной демонстрации[ред.]
1 июня 1962 года по всему Советскому Союзу было опубликовано постановление о повышении цен на мясо и масло. В тот же день на крупном Новочеркасском электровозостроительном заводе (НЭВЗ) снизили рабочие расценки примерно на треть. Рабочие двух цехов не смогли заставить себя работать — стихийно возник митинг. Когда к ним вышел директор завода Курочкин и рабочие спросили, на что теперь жить, он цинично ответил: «Жрали пирожки с мясом — теперь будете с повидлом!» Директор едва спасся от расправы.
К полудню забастовка охватила весь завод. Женщины сели на железнодорожные рельсы, чтобы задержать поезда, мужчины разбирали пути и строили завалы. На заводских зданиях появились лозунги «Долой Хрущёва!». К заводу стянули войска и милицию, танки встали на мосту через реку Тузлов, движение в городе запретили. За ночь арестовали около тридцати рабочих-«зачинщиков».
Новочеркасская вспышка была за сорок лет (после Кронштадта, Тамбова и Западной Сибири) первым народным выступлением, никем не подготовленным... криком души, что дальше так жить нельзя!
Утром 2 июня рабочие НЭВЗа двинулись демонстрацией в город — требовать освобождения арестованных. Шествие с женщинами, детьми, портретами Ленина и мирными лозунгами прошло мимо танков по мосту. В городе колонна быстро обросла горожанами. Часть демонстрантов ломилась в двери городского отделения милиции, откуда по ним открыли стрельбу из пистолетов. Городские власти к тому времени бежали в Ростов, бросив горком партии с разбитыми стёклами и разбросанными бумагами. Несколько десятков рабочих вышли на балкон горкома и обратились к толпе. Студентов Политехнического института и других учебных заведений заперли в общежитиях — ректоры не дали молодёжи присоединиться к народу.
По главной улице к горкому поползли танки. Мальчишки взбирались на деревья сквера, чтобы лучше видеть происходящее. Цепь автоматчиков — по свидетельствам очевидцев, специально привезённых с другого конца военного округа нацменов, заменивших местных солдат, — начала теснить толпу к решётке сквера. Есть сведения, что капитан из прежней цепи, получив приказ стрелять в людей, не скомандовал солдатам, а покончил с собой перед строем. Затем прозвучал залп поверх голов — пули срезали ветви деревьев, и с них стали падать мальчишки.
Толпа взревела – и тут солдаты, по приказу ли, в кровяном ли безумии или в испуге, – стали густо стрелять уже по толпе, притом разрывными пулями... Толпа в панике бежала... но стреляли и в спины бегущих.
По разным данным, в тот день было убито около семидесяти-восьмидесяти человек. Солдаты грузили убитых и раненых в автобусы и отвозили за стены военного госпиталя. Стрельба прекратилась, но толпа снова нахлынула на площадь — и по ней снова открыли огонь. В город прилетели высокие члены ЦК, в том числе Микоян и Козлов. Делегация рабочих была принята ими в здании военных курсов. Козлов, по словам делегатов, плакал, слушая рассказ о детях, падавших с деревьев, и обещал расследовать события и наказать виновных. Однако митинг не разошёлся — к вечеру площадь снова заполнилась народом. Лишь около полуночи, когда автоматчики стали стрелять трассирующими в воздух, толпа начала расходиться. На следующий день по городскому радио Микоян заявил, что разрывные пули не состоят на вооружении Советской армии, — значит, их применяли «враги». Магазины тут же наполнились маслом и колбасой. Семьи убитых и раненых выслали в Сибирь. Прошла серия закрытых судов: девятерых мужчин приговорили к расстрелу, двух женщин — к пятнадцати годам. Состав горкома остался прежним. Событие было полностью скрыто от страны и от мира.
Схожие события произошли в Александрове и Муроме: там милиция забила насмерть задержанного, разъярённая толпа сожгла отделение, последовали аресты. Власти приняли инструкцию: «массовые беспорядки» политикой не считать — квалифицировать как бандитизм. Так политических снова «не стало».
Гонения на верующих и процесс над баптистами в Никитовке (1964)[ред.]
Параллельно не иссякал поток репрессий против верующих. Церкви закрывали автогеном и тракторными тросами, монахов выбрасывали из монастырей, сектантов, отказывавшихся от военной службы, осуждали на пять лет. В январе 1964 года в Никитовке (Донбасс) прошёл процесс над баптистами. Приехавших поддержать подсудимых задерживали на трое суток. Зал заранее заполнили комсомольцами, из публики звучали выкрики: «Облить керосином и запалить!» — суд не препятствовал.
Среди подсудимых был Базбей — горняк, отец девяти детей, никогда не получавший поддержки от шахткома именно из-за своей веры.
Его дочь Нина дала на следствии фантастические показания на отца — под давлением и за деньги. Впоследствии она заболела психически, и на суде отреклась от своих слов: «Следователь мне сам диктовал, как нужно говорить». Судья объявил судебные показания Нины недействительными, а предварительные — действительными.
Молодая подсудимая Женя Хлопонина в последнем слове сказала: «Вместо того чтобы идти в кино или на танцы, я читала Библию и молилась, — и только за это вы лишаете меня свободы». Её оборвали. Приговор: двоим — по пять лет лагеря, двоим — по четыре, Базбею — три года. Подсудимые встретили приговор с молитвой. Баптисты подсчитали: с 1961 по июнь 1964 года осуждены 197 человек, среди них 15 женщин; 442 иждивенца остались без средств к существованию.
Двадцатипятилетние сталинские сроки, не отменённые новым законом; обращение к западным левым[ред.]
Новый Уголовный кодекс 1961 года установил максимальный срок в пятнадцать лет. Любой студент-юрист понял бы: прежние двадцатипятилетние сроки должны быть отменены. Но в советской реальности они не отменялись. Люди, получившие «четвертные» при Сталине, продолжали сидеть — забытые, угрюмо бродящие по вытоптанным пятачкам лагерной земли, пока страна жила новой жизнью. Один из таких узников, Святослав Караванский, отсидевший шестнадцать лет из двадцати пяти, был освобождён, женился, поступил в университет — и в 1965 году за ним пришли снова: «не досидел девять лет».
О свободолюбивые левые мыслители Запада! О левые лейбористы! О передовые... студенты!.. Только тогда вы сразу всё поймёте, когда «р-руки назад!» потопаете сами на наш Архипелаг.
Советский закон: механизм произвола, конкретные дела и итоговый вывод[ред.]
Политические репрессии через уголовные статьи; дела Смелова и Потапова[ред.]
Политических преследований стало меньше не потому, что исправился закон, — просто изменилось направление репрессий. Теперь неугодных уничтожали через уголовные статьи. Долгое время бушевала статья об изнасиловании: Хрущёв велел давать не меньше двенадцати лет, и суды штамповали эти сроки тысячами. Статья была удобна: как и политическая 58-я, она не требовала свидетелей — всё происходило с глазу на глаз. В деле Смелова двух ленинградских женщин вызвали в милицию и поставили перед выбором: признать половую связь добровольной — и лишиться ленинградской прописки, или заявить об изнасиловании. Женщины не хотели уезжать из Ленинграда. Мужчины получили по двенадцать лет.
Дело М. Я. Потапова началось с квартирной ссоры между соседями. Следователь Васюра предъявил ему обвинение в изнасиловании четырнадцатилетней соседки-цыганки и растлении пятилетней девочки. В протоколах от имени шестилетнего мальчика подробно описывался половой акт, якобы увиденный через замороженное, закрытое ёлкой и занавесками окно. Преподаватели школы, где работал Потапов, написали коллективное письмо в суд — их поодиночке вызвали в райком и пригрозили увольнением за «недоверие к советскому суду». В ноябре 1962 года Потапов был осуждён на двенадцать лет строгого режима.
Неотвратимость советской судебной машины; повторный процесс Потапова в рязанском облсуде[ред.]
Рассказчик вмешался в дело Потапова — написал протест в Верховный суд и привлёк корреспондента «Известий». Началось переследствие. На повторном процессе в рязанском облсуде судья Авдеева — властная женщина с пышными волосами и металлическим голосом — давила заседательниц и свидетелей защиты, требовала от детей повторять показания, данные на следствии, и обрывала всех, кто пытался говорить по существу. Все обвинения рассыпались: мальчик ничего не мог видеть в окно, девочка отказалась от своих слов, в единственной комнате Потаповых всё время лежала больная жена. Тем не менее суд вынес приговор — десять лет. Лишь после почти трёхлетней борьбы Верховный суд оправдал Потапова. Васюра и судья Авдеева остались на своих местах.
Тупая глухая следственно-судебная туша тем и живёт, что она – безгрешна. Эта туша тем и сильна... что каждый судейский может рубить, как хочет, – и уверен, что никто его не подправит.
Гибель Ивана Брыксина и указ о тунеядцах[ред.]
В июле 1978 года семидесятидевятилетний Иван Емельянович Брыксин был смертельно избит и ограблен хулиганами в дачном посёлке. Два часа он пролежал на автобусной остановке, затем его привезли в больницу, где врач не оказала ему никакой помощи и не сообщила ни по медицинской линии, ни в милицию. Трое суток родные искали его, не зная, где он находится. Когда наконец нашли и вызвали реанимацию из Москвы, было уже поздно: после операции на черепе Брыксин скончался. Местная милиция не спешила со следствием, а в итоге пришла к выводу: у пострадавшего случился инсульт, он упал и разбился. Преступления не было, район чист. Указ о тунеядцах также пополнял Архипелаг: под него подводили не бездельников с высокой зарплатой, а нищих работяг, подрабатывавших после смены, — в том числе поэта Иосифа Бродского.
Аномалии советского закона: обратная сила, приговор до суда, безнаказанность судей. Вывод: закона нет[ред.]
Закон наш могуч, выворотлив, непохож на всё, называемое на Земле «законом». Придумали глупые римляне: «закон не имеет обратной силы». А у нас – имеет!.. А у нас – пишется!
Советский закон обладал чудовищными свойствами. Он имел обратную силу: новые указы применялись к тем, кто был арестован прежде их выхода, — вплоть до расстрела. Он предвидел будущее: журнал «Социалистическая законность» в декабре 1961 года напечатал подробный отчёт о судебном процессе в Тарту — с допросами, речью прокурора и смертным приговором, — тогда как сам процесс состоялся лишь 16 января 1962 года. Лжесвидетели благоденствовали и доживали до почтенной старости. Судьи и прокуроры, виновные в гибели людей, продолжали почётно служить. Закон шарахался от кампании к кампании, но его корабль неизменно был готов к любому курсу — хоть снова сажать миллионы за образ мыслей, хоть ссылать целые народы. Во всех делах, где затрагивались интересы хоть какого-нибудь чиновника, из кабинета в кабинет тянулись негромкие телефонные звонки, и приговор маленькому человеку был написан заранее. Закона в стране не было — была стена, сложенная на растворе лжи.