Сердце на ладони (Шамякин)/Глава 34
из цикла «Сердце на ладони»
В кабинете происходит тяжёлый разговор между Семёном Парфеновичем Гуканом и Тарасовым. Тарасов спрашивает, верил ли Гукан, что Савич был их человеком, и почему после возвращения в партизанскую бригаду он не рассказал, что во время пребывания в городе скрывался у Савича.
Гукан объясняет, что признание не смогло бы реабилитировать Савича. В годы войны шли аресты, проваливались явки, а Савич был убит подпольщиками и торжественно похоронен немцами. Гукан боялся, что партизаны заподозрят его самого в сотрудничестве с СД и потребуют доказательств невиновности.
Тарасов прямо называет его поступок трусостью. В ответ Гукан перечисляет свои военные заслуги: эвакуацию города, отступление до Москвы, возвращение в немецкий тыл, прыжок с парашютом в болото, участие в операциях и попытку восстановить подпольную связь. Он утверждает, что во всех этих обстоятельствах не боялся.
Тарасов возражает, что подвиги Гукана не дают ему права прикрываться медалями: миллионы людей выполняли свой долг. Тогда Гукан признаёт, что испугался, но напоминает о страхе перед репрессиями: погибнуть от вражеской пули было не то же самое, что умереть от рук невиновных товарищей после доноса.
Тарасов отвечает, что понимает этот страх, однако не может принять донос на людей, которые спасли Гукана. Он приводит в пример Софью Савич, пережившую фашистский концлагерь и затем оказавшуюся в Сибири. Гукан снова признаёт малодушие и говорит, что описал его в объяснительной записке, но оправдывается тем, что и после 1945 года положение фактически не изменилось.
Тарасов напоминает, что после победы над фашизмом, смерти Берии и XX съезда партии появилась возможность говорить правду. Он обвиняет Гукана в том, что тот продолжал скрывать правду о себе и других ради карьеры, партийной репутации и личного благополучия.
Гукан пытается представить разговор как допрос. Тарасов отвечает, что Гукан сам пришёл открыть душу и посоветоваться. Он вспоминает, как они вместе разбирали дела доносчиков 1937 года, но подчёркивает противоречие между показным гуманизмом Гукана по отношению к одним обвиняемым и его желанием исключить Шиковича из-за поступка сына.
Гукан спрашивает, каким будет решение обкома. Тарасов говорит, что может отвечать только за себя, и признаётся: после услышанного ему не хочется подавать Гукану руку и продолжать с ним работать. Он также отказывается приходить к Гукану на новогодний праздник. Разговор заканчивается холодным обращением на «вы» и взаимным прощанием.
Спускаясь по лестнице горкома, Гукан болезненно воспринимает именно это формальное «прощайте». Он понимает, что решение, вероятно, уже принято, и вспоминает недавнюю встречу с редактором Шиковичем, который дерзко намекнул на скорое падение прежних методов руководства.
На улице Гукан замечает предпраздничную суету и впервые осознаёт, что ему больше некуда спешить. Он идёт в универмаг, чтобы купить подарок жене, вспоминая её просьбу. Директор и товаровед стараются угодить ему, но это раздражает его: он видит в их поведении подхалимство и, одновременно, понимает, что прежняя власть уже теряет для него значение.
На площади молодой архитектор Кухарев сообщает, что отвергнутый Гуканом проект застройки Выселок получил первую премию в Ленинграде. Архитектор обвиняет председателя в консерватизме и невнимании к людям. Эта дерзость ранит Гукана сильнее, чем разговор с Тарасовым, потому что заставляет его усомниться в результатах всей своей работы.
Гукан возвращается в служебный кабинет, где пустота и уход сотрудников особенно остро напоминают ему о возможной отставке. Он отменяет новогодний бал, пытается позвонить дочери Алле и приглашает её приехать с ребёнком, но отказ из-за болезни Вовки вызывает у него вспышку раздражения. После этого он принимает валидол. Пришедший заместитель Кушнер говорит о пенсии и персональном обеспечении, однако случайное упоминание о заслугах и книге Гукана кажется тому насмешкой. Гукан окончательно ощущает враждебность Тарасова, Шиковича, Кушнера, Яроша и молодых людей, которые больше не принимают его прежнюю власть и систему ценностей.
Персонажи[ред.]
Цитаты[ред.]
— Да, я испугался. А другие не трусили?! Все, кто пережил тридцать седьмой! Одно дело пасть от пули врага. А умереть от рук своих товарищей, чувствуя, что ты ни в чем не виноват… Ты представляешь?
До последней минуты в нем жила надежда, что та вина (он не считал ее, как этот «чистоплюй» Тарасов, такой уж тяжкой) будет в какой-то мере уравновешена его заслугами — военными и послевоенными.
Теперь, как никогда раньше, он понял, что она тот единственный человек, который никогда не оставит его, что бы ни случилось, с которым ему придется доживать свои пенсионные годы.