Птицы и гнёзда (Брыль)/После оазиса
из цикла «Птицы и гнёзда»
Названия глав — условные.
Глава 1. Тайна Янкеля и поездка Алеся в берлинское полпредство[ред.]
Пленный солдат Александр Руневич, которого товарищи звали Алесем, готовился ехать в Берлин, в советское полпредство, за помощью.
В дорогу его собирали земляки Сергей Крушина, Андрей Мозолёк и Иван Непорецкий.
Непорецкий скрывал своё происхождение: дома он был Янкелем, сыном еврейского шорника, и работал портным. Земляки выдавали его за белоруса. Он назвался земледельцем, скрывал знание немецкого и старательно трудился на заводе. Кроме общих тягот плена, его постоянно мучил страх разоблачения:
И вот он уже прожил около двух лет в плену, кроме общей неволи, неся ещё и свой тайный груз — горький, болезненный страх, что обнаружат-таки, ну, а тогда…
Один знакомый еврей-парикмахер признался начальству, после чего его увезли неизвестно куда. Янкель продолжал молчать. Выйдя из лагеря, он поселился у пожилой немки вместе с Крушиной, вёл хозяйство и заботился о Сергее. Тот по-отцовски оберегал его тайну и называл Яночкой.
Товарищи поручили Алесю отвезти новые анкеты и узнать о советском подданстве. Непорецкий одолжил ему костюм, тенниску и туфли, хозяйка дала старый портфель, около десяти человек собрали деньги. Андрей отвёл друга к врачу, уже помогавшему ему самому перед такой поездкой. Врач выдал справку на три дня, хотя Алесь рассчитывал вернуться в воскресенье. В пятницу вечером он отправился поездом в Берлин.
Утром Алесь добрался на метро до нужной улицы. Штатская одежда помогала не выделяться, но портфель с анкетами и солдатскими фотографиями мог выдать его при проверке. Он надеялся оправдаться бумагой об освобождении из лагеря и незнанием запретов. Считая номера домов, он ждал встречи с людьми, от которых зависело возвращение домой.
У консульского отдела мужчина с перевязанной щекой сообщил, что день неприёмный, а нужный сотрудник вышел, и посоветовал погулять. Алесь отошёл и снова увидел светловолосого незнакомца, уже встревожившего его при первой встрече. Однако тот подошёл к калитке и заговорил по-русски. Выслушав посланца группы пленных, он представился: это был товарищ Зябликов. Дипломат пожал Алесю руку и пригласил войти.
Глава 2. В консульском отделе: надежда на подданство, сомнения и просьба о Непорецком[ред.]
В кабинете на третьем этаже Алесь почувствовал себя в безопасности. За окнами зеленели каштаны, перед ним сидел доброжелательный соотечественник. Здесь он ощутил близость родины:
В комнате было прохладно и тихо. Да что там! — здесь был, наконец, укромный уголок, частица необъятного родного мира, который всё ещё так далеко, оазис в горькой пустыне неволи.
Передав анкеты, Алесь заговорил о голоде, издевательствах, побегах, наказаниях и принудительном труде. Ему хотелось выговориться и узнать, правильно ли поступали товарищи. Зябликов слушал сочувственно. Белорусских сторонников нацистов он назвал авантюристами, чуждыми своему народу.
Его уверенные слова напомнили Алесю письма брата Толи, который ждал его дома и верил, что на советской родине он и Крушина смогут раскрыть свои таланты. Сходство дипломата с Толей стало Алесю особенно дорого.
По просьбе гостя Зябликов повёл его в соседнюю комнату проверить ранее присланные документы. Вдоль стены лежали анкеты множества пленных, немало которых заполнил сам Алесь. Его дело отправили в Москву тринадцатого февраля. Поскольку срок оформления подданства для пленных сократили до шести месяцев, ждать оставалось до тринадцатого августа. Документы Крушины, Мозолька и других товарищей тоже нашлись.
В первом кабинете портрет основателя Советского государства вызывал у Алеся радость и смущение: он мало знал его труды, но хотел служить трудящимся. Теперь портрет нынешнего вождя напомнил о репрессиях. Алесь вспомнил земляка-коммуниста, арестованного как польский шпион, своего старшего брата, о котором тревожилась семья, и уважаемого подпольщика, исчезнувшего после перехода границы. Он не мог согласовать эти судьбы с образом желанной родины. Веря письмам Толи о счастливой советской жизни, он всё же боялся собственных сомнений и мысленно признавался:
«<...> И вот мне радостно сейчас, что я уже близок к счастью — к свободе, и вот мне тяжело, до горечи тяжело, даже страшно, что в мыслях я не такой… ну, не совсем такой, какой там нужен…»
Анкеты друга, с которым Алесь прежде готовил побег, не оказалось. Он встревожился: неизвестно было, жив ли товарищ после болезни и тяжёлой работы. Зябликов сказал, что через два месяца они смогут увидеться снова, если ничто не помешает. В этой оговорке Алесь услышал намёк на важные события.
Он заговорил о возвращении домой и о готовности пленных вступить в Красную Армию, чтобы сражаться с фашистами. Дипломат ответил сдержанной, непонятной улыбкой. Алесь смутился и обиделся, почувствовав расстояние между собой и свободным человеком. Когда Зябликов спросил, остались ли ещё вопросы, он вспомнил о Непорецком.
Стыдясь, что отложил важнейшую просьбу, Алесь показал анкету Янкеля, сообщил его настоящее имя и имя отца, попросил помочь с подданством и объяснил опасность переписки с семьёй:
Справки из дома товарищ не может просить, объяснить домашним, в чём дело, тоже нельзя. Довольно того, что мы, ещё на лагерной почте, сами поставив «геприфт», передали его родителям, что Янкель жив.
Зябликов записал настоящие данные на анкете и с горечью заговорил о фашизме, впервые отступив от ровного дипломатического тона. За дверью сотрудники обсуждали завтрашнее дежурство. Услышав их непринуждённый разговор, Алесь вспомнил о неприёмном дне и понял, что пора прощаться.
Глава 3. Ночной поезд: воспоминания о Берлине, случайная попутчица и мысли об Иржинке[ред.]
Ночью в скором поезде Алесь вспоминал прошедший день. Перед расставанием Зябликов посоветовал провести время до отправления в Берлинском зоопарке, где было меньше риска привлечь внимание. Алесь впервые увидел львов, фламинго, пеликанов, бегемота и павлинов. Даже сквозь тревогу он радовался этому неожиданному подарку. Удобное купе, костюм и газеты тоже были не роскошью, а способом выглядеть обычным пассажиром и избежать проверки.
Он снова думал о сдержанности дипломата и спрашивал себя, не прозвучала ли его ненависть к фашистам неискренне. Ведь прежде он боялся стать орудием убийства. Вспомнилось письмо Толи с упрёком за пассивность и сентиментальность военного стихотворения. Алесь сомневался, не держалось ли в нём ещё прежнее увлечение учением великого писателя о ненасилии.
Его отвлёк пожилой сосед, предложивший развлечь разговором дочь. Попутчица, фройляйн-маникюрша, ехала из Берлина с родителями на курорт и явно ждала внимания молодого мужчины.
Чтобы не нарушать маскировку, Алесь любезно заговорил с ней и вышел в коридор. Он выдал себя за инженера из Регенсбурга. Женщина много болтала, кокетничала, затем прижалась к его плечу и замолчала в ожидании. Алесь понимал лишь часть её речи и с трудом поддерживал беседу. Ему стало немного жаль одинокую попутчицу, чья молодость проходила во время войны, но отвечать на её сближение он не захотел. Даже когда она пожаловалась на холод, он не предложил пиджак. Она ушла спать.
Оставшись один, Алесь сначала обрадовался, затем упрекнул себя в самодовольстве и вспомнил Иржинку, с которой недавно сблизился.
Почти неделю назад девушка пришла за пленными, чтобы они помогли поднять рояль. После счастливой встречи никто из товарищей её больше не видел, и Алесь уже боялся, что она останется только воспоминанием. Андрей подшучивал над его робостью, но говорил и серьёзно: в неволе особенно хорошо, если двое могли согреть друг друга. Крушина тоже узнал об увлечении и добродушно подтрунивал.
Алесь вспоминал и другую знакомую девушку, которая стала избегать их с Андреем, и не понимал причины её страха. Возвращаться в купе ему не хотелось. Он остался у окна, погружённый в тревоги, мечты и воспоминания.
Глава 4. Возвращение на рассвете и весть о начале войны[ред.]
На рассвете Алесь вернулся и пошёл по тихой улице к товарищам. Приближение солнечного утра напомнило ему родную деревню. Он представлял пробуждение на сеновале, ласточек, росу на траве, холодную воду у колодца и работу за открытым в сад окном. Ему хотелось снова трудиться дома и писать. Он вспомнил, как когда-то записывал стихи после тяжёлого дня, проведённого на молотьбе.
Пережитое укрепило его желание стать писателем и рассказать о людях на родном языке. Возвращаясь после берлинской поездки, он с уверенностью думал о своём народе:
«<...> Ведь недаром в душе моей живёт, кристаллизуется уверенность, что и мы, многострадальные белорусы, наравне со всеми имеем право жить настоящей жизнью...»
Как условились, Алесь тихо постучал в окно. Крушина и Непорецкий ждали его и стали расспрашивать о поездке. Янкеля особенно тревожило, поможет ли ему родина. Алесь радостно рассказывал о встрече, но скрыл постыдную для себя подробность: о беде друга он заговорил лишь под конец приёма.
Крушина уступил ему постель, а сам ушёл с Янкелем в сад покурить и поговорить. Алесь лёг у открытого окна и с чувством домашнего покоя быстро уснул под чириканье воробьёв. Но отдых оказался коротким. Его разбудил склонившийся над ним Сергей. Не сразу придя в себя, Алесь услышал потрясшую товарищей новость: началась война. Крушина возбуждённо сообщил об этом, уверенный, что Москва наконец нанесла удар.