Птицы и гнёзда (Брыль)/Кровное горе
из цикла «Птицы и гнёзда»
Названия глав — условные.
Глава 1. Эрна Грапп подслушивает Шмидтке и договаривается о мести[ред.]
Поздним июльским вечером Эрна Грапп сидела у открытого окна своей бедной комнаты и ждала нового любовника. Её брат работал в ночную смену, поэтому до утра она могла принимать гостя.
За стеной двое молодых пленных пели под гитару. Эрну удивляло, что они не отвечали на её заигрывания, хотя она варила им кофе, стирала и гладила бельё. Другие мужчины приносили ей деньги и продукты. Один работавший на бойне пленный уже несколько раз приходил со свининой, но скрывал свои посещения от соседей. Денег брата и выплат на дочь не хватало; девочку Эрна баловала, а девятилетнего сына часто била и считала обузой.
В тот вечер Эрна ожидала Ганса Вайценброта, с которым недавно познакомилась у пивной и который обещал принести хлеб.
Услышав шаги, она закрыла окно, опустила затемнение и велела сыну спать. Однако пришедший направился к пленным. Эрна вышла следом, вынула торчавший снаружи ключ и стала подглядывать: гостем оказался Отто Шмидтке.
Он пришёл просить молодых соседей не трогать его дочь Марихен, которая служила у хозяина дома.
Пьяный ефрейтор просил играть русские песни и вспоминал прежний плен в России, где встретил добрых людей и работал в пекарне. Теперь его снова собирались отправить на фронт; сын уже служил в армии. Шмидтке собирался при первой возможности сдаться и мечтал лишь вернуться с сыном к семье и лошадям. Обещания фюрера он высмеивал, жаловался на поборы и реквизиции. Он допускал, что вместо исполнения приказов следовало бы петь революционную песню, и говорил пленным об общей участи простых людей:
А я знаю лишь одно: за все на свете платим мы с вами, камераден, кровью и потом. Мы!.. Оттого что мы с вами — армер, думер тойфель — петный, глюпый тшорт!..
Эрна считала, что такими речами он сам навлекал на себя гестапо. Но особенно её разозлило другое: оберегая дочь, Шмидтке посоветовал пленным ходить к соседке, назвав её старой шлюхой. Пришедший Ганс тоже заглянул в замочную скважину, но не заинтересовался пьяным товарищем и увёл Эрну в комнату.
Ганс принёс хлеб и мармелад. Проснувшейся больной дочери Эрна сделала бутерброд, а сына, который тоже хотел есть и пытался привлечь внимание гостя рассказом о найденных деньгах, оттолкнула с бранью. Потом она попросила Ганса найти молодого бравого солдата — не для себя, а для Марихен, назло её отцу. Ганс рассудил, что неопытную девушку пришлось бы сначала обхаживать, и вспомнил подходящего знакомого лётчика. Он обещал посмотреть, что можно сделать. За стеной Шмидтке всё ещё разговаривал с пленными.
Глава 2. Нападение на СССР: от надежды на освобождение к решимости бороться[ред.]
Одним из соседей Эрны был Алесь Руневич, белорус, попавший в немецкий плен из польской армии. Известие о новой войне заставило его вспомнить утро первого сентября 1939 года в польской землянке.
Двадцать второго июня 1941 года его снова разбудили тревожные голоса, но теперь, в немецкой комнате, весть вызвала радость: пленные решили, что с востока приближалось освобождение. На Советский Союз надеялись не только белорусы, но и знакомые поляки, югославы, французы, бельгийцы. Два пробуждения запомнились Алесю совершенно разными:
То первое утро было началом страшного, бесчеловечного дела — войны.
Второе показалось началом долгожданного с востока вызволения.
Не только для них, белорусов…
Друзья поздравляли друг друга и жгли привезённые Алесем анкетные бланки. По радио передавали речь фюрера, оправдывавшего нападение советской угрозой. Пленные слышали в ней прежнюю ложь о вынужденной войне. Первые дни сообщений об успехах на востоке не было, и многие немцы держались угрюмо или заискивали перед невольниками. Хозяйка со слезами надеялась на их защиту после победы русских, а заведовавшая столовой немка даже подняла кулак в красном приветствии. Радовавшихся товарищей предостерегал Сергей Крушина.
Он напоминал, что они оставались во власти врага и должны были молчать. Вместе с Алесем радовался и его товарищ Андрей Мозолек.
Однако вскоре радио объявило о немецком наступлении и взятии Бреста, Белостока, Минска и других городов. На картах появлялись всё новые стрелки. В кино Алесь с Андреем увидели бои под Белостоком: родные поля и дороги, горящие дома, убитых красноармейцев и измождённых пленных. Немецкие зрители смеялись; прежняя осторожность в обращении с белорусами сменилась издевательствами. Алесь узнавал в погибших черты знакомых и думал, насколько иначе воспринималась война, когда она пришла на свою землю:
...когда чужого бьют, далекого, можно говорить об операциях; когда же на карте дорогие названия — за этим словом уже не стратегия, а человеческая, родная кровь!.. Убийства под хохот, песню и свист…
Друзья пытались понять причины поражений и собирались за городом для осторожных разговоров. Один заговорил о возможной победе фашистов, но Крушина резко отверг пораженчество. Рядом молчал Янкель Непорецкий.
В хронике он видел отдельно гонимые колонны евреев. Дикторский текст и смех зрителей убеждали его, что соплеменникам готовили страшную расправу, продолжая расовые преследования.
На вопрос товарища, что им делать, Крушина ответил: следовало подготовиться, добраться к своим и вступить в борьбу. Алесь вспомнил антивоенных писателей и вчерашнего гостя. Он понимал, что противники войны существовали и среди немцев, но их сопротивление оставалось слабым, а сами они выполняли чужие приказы. Андрей недоумевал, как удалось подавить немецких коммунистов.
Алесь не хотел встретить на поле боя такого человека, как Шмидтке. Крушина ответил, что они собирались сражаться не с немцами, а с фашизмом, и объяснил необходимость борьбы:
Если хочешь, как раз во имя ее, за Человека, мы и будем драться насмерть!.. Это ж не просто война, а такая, каких еще не было. Война света и тьмы, смерти и жизни.
Глава 3. На чужом празднике: тревога Алеся и два воспоминания о нацистах[ред.]
В июльское воскресенье Алесь, Сергей и Андрей бродили по парку, где проходило народное гулянье. Гремели механические шарманки, солдаты раскачивали качели, дети катались на карусели, повсюду пахло жареной селёдкой и пивом. Друзья чувствовали себя чужими среди весёлой толпы. Алесь думал о родной деревне, через которую уже прошёл фронт. Ему хотелось верить, что мать и остальные близкие уцелели; особенно мучила неизвестность о дорогом ему человеке.
Он вспомнил пьяного охранника, который после приезда советского наркома в Берлин объявил о единстве двух держав и потребовал исполнения государственных гимнов. Сам он спел немецкий, а пленные по тайному сговору ответили русской плясовой песней. Они едва сдерживали смех, пока охранник торжественно слушал. Теперь эта выходка уже не казалась только забавной: за ней вспоминалась официальная дружба, предшествовавшая нападению на Советский Союз.
Другое воспоминание относилось к весенней работе на реке. Увлёкшись солнцем и шумом воды, Алесь начал насвистывать революционный гимн. Молодой крестьянин бросился к нему с поднятым колуном и антисоветской бранью. Это случилось ещё до войны между двумя государствами. Теперь ненависть уже обрушилась на родину Алеся, а рядом беззаботно праздновали. Сергей заметил его состояние и предложил друзьям уйти от шума и посидеть в стороне.
Глава 4. Разговор друзей у реки и пьяный триумф фольксфеста[ред.]
На скамейке у реки Андрей рассказал о пожилом русском эмигранте, который прежде собирался вернуться в СССР, а теперь радовался поражениям большевиков. Сергей вспомнил похожего белого офицера, встреченного среди югославских пленных. Андрей назвал ещё двоих знакомых: бывший польский служащий открыто издевался над отступлением Красной армии, а белорус, лишившийся мельницы, считал войну наказанием безбожникам. Крушина предложил не тратить на них силы: друзьям оставалось здесь недолго.
Сергей спросил, почему Алесь был таким кислым. Тот ответил, что его мучила горечь: вокруг всё казалось подчинённым принуждению, даже детей с младенчества учили нацистскому приветствию. Он сказал друзьям:
Я не кислый, я горький, — усмехнулся Руневич. — Гляжу вот: речка — не речка, а вода в мощеном корыте, лес за рекой — не лес, а по-солдатски расставлен, строем…
По дорожке прошла Марихен с нарядным лётчиком. Узнав пленных, она повернула спутника обратно. Андрей насмешливо вспомнил опасения её отца, а Алесь рассердился. Сергей попытался отвлечь его вопросом о знакомой девушке. Алесь объяснил, что она уехала с семьёй инженера, и признался: теперь мечты о любви казались ему неуместными. Он сожалел, что прежде не понимал чужого горя так остро, и хотел только домой.
К вечеру друзья вернулись в шумную часть парка. Детей увели, толпа стала пьянее. Стоя на скамьях и обнявшись, солдаты, девушки и пожилые посетители горланили песню против России. Огромный фельдфебель забрался в сапогах на стол, захохотал, расстегнул штаны и стал мочиться на кружки и людей. Окружающие отвечали восторженным смехом. Андрей заметил среди веселившихся знакомого лагерного служащего, прежде посещавшего Эрну. Другой знакомый, стоявший рядом с немецким унтер-офицером, увидел друзей под фонарём и громко позвал белорусов присоединиться к общей радости. Не желая ни отвечать, ни привлекать внимание, они поспешили скрыться в толпе. Пьяное празднование немецких побед продолжалось.
Глава 5. Советские пленные, казённые глаза нацистов и решение Алеся идти к своим[ред.]
Во время рабочей поездки Алесь и Андрей сидели в кузове грузовика с опилками. Алесь вспомнил обрывок разговора советской девушки, услышанный в консульстве накануне нападения. Он сожалел, что так и не увидел первую встретившуюся ему советскую русскую девушку. От этих мыслей он перешёл к недавним встречам с людьми, которые действительно прибыли с востока, но уже пленными.
На товарной станции напротив работавших грузчиков остановился состав. В зарешёченном оконце Алесь увидел глаза и сразу догадался, кого везли в вагоне. Он поздоровался и объяснил, что они были белорусами, пленёнными из польской армии. Из вагона спросили, скоро ли фашисты умрут с голоду. Алесь не знал, что ответить. Охрана запретила разговоры, пригрозив отправить любопытных туда же. Ему хотелось сорвать решётку, пожать товарищам руки и узнать, что произошло на фронте.
Через несколько дней друзья увидели колонну босых, обросших и совершенно измученных красноармейцев. Подростки улюлюкали, взрослые насмехались. Алесь шагнул с тротуара, собираясь обратиться к своим, но охранник, принявший его за немца, грубо отогнал его штыком. Холодный взгляд напомнил Алесю первую зиму плена у крестьянской семьи. Хозяева обращались с ним сравнительно неплохо; набожная хозяйка постоянно рассказывала о двух сыновьях-солдатах. Когда младший приехал в отпуск, она представила их друг другу и предложила спросить себя, зачем они стреляли один в другого. Но сын посмотрел на пленного равнодушно и заговорил о лошади.
Вскоре их послали вдвоём вести тёлку к быку. Хозяйский сын передал верёвку Алесю и шёл по тропинке, смеясь, пока животное таскало пленного по сугробам. Больнее самой работы было унижение перед ровесником. Теперь Алесь вспоминал этот взгляд рядом со взглядами охранников и солдат, шедших на восток. Он считал, что юношеское чувство духовного превосходства и миролюбивые убеждения не могли остановить таких людей. Евангельские слова в доме хозяев не помешали вырастить жестокого сына. Алесь пришёл к мысли, что противостоять нацистам могла только настоящая сила, подкреплённая ненавистью к их преступлениям.
Грузовик резко остановился у прежнего лагеря друзей. Теперь там держали красноармейцев: польских пленных перевели под надзор полиции, французов увезли. Друзья уже знали, что с советскими пленными обращались гораздо хуже. Андрей сказал, что и они должны были находиться со своими — не за проволокой, а там, где следовало оставаться и этим солдатам. Он твёрдо добавил, что они туда доберутся. Их уход ещё только предстоял.