Птицы и гнёзда (Брыль)/Круг замыкается
из цикла «Птицы и гнёзда»
Названия глав — условные.
Глава 1. Пойманные беглецы: путь с шуцманом и допрос в гестапо[ред.]
После трёх недель побега белорусские военнопленные Алесь Руневич и его товарищ Владик Бутрым были пойманы возле немецкого имения.
Ночь они провели в пустом погребе, а утром за ними приехал шуцман-полицейский.
Конвоир запретил сворачивать с дороги под угрозой выстрела. У пекарни Алесь попросил разрешения купить хлеба, но получил грубый отказ. Он вспомнил, как на манёврах женщины, даже молчаливая немка, бесплатно кормили солдат. За селом шуцман неожиданно поделился с пленными бутербродом, велел молчать об этом и рассказал о себе:
Я сам, по сути, солдат. Меня тоже мобилизовали. В сентябре, как только началась эта проклятая война. Я — вдовец. Дома, в ста пятидесяти километрах отсюда, старуха мать и дочка шести лет.
Он проклинал войну, но тут же стал защищать порядок и решения фюрера. Побег он осуждал, ссылаясь на хорошее содержание пленных и договор с СССР. Перед участком с кустами шуцман похвастался меткостью и предупредил, что на выстрелы прибегут солдаты с собаками. До города, по его словам, оставалось три километра; на деле их оказалось десять. Бутрым едва шёл.
В городе пленных привели в комнату с увеличенными отпечатками пальцев на стенах. Под портретом фюрера вежливый чиновник расспросил их по-польски о лагере и личных данных. Алесь объяснил, что они белорусы и шли домой, в Советский Союз. Другой немец по-русски вспомнил свою службу на бронепоезде в Белоруссии в 1918 году. Алесь подозревал, что оказался в гестапо, и удивлялся учтивости допроса. Затем их снова повели по городу.
Глава 2. Тюремная одиночка: новая одежда, первая еда и предупреждение заключенного[ред.]
В тюрьме друзья сдали изношенную форму и получили полосатую одежду и деревянную обувь. Они улыбались своему виду и надеялись на скорую отправку в лагерь. Старый кладовщик сообщил, что некоторые пленные ждали этого почти год. Затем их повёл наверх тучный надзиратель Швальбе.
Товарищей разлучили. Алесь оказался в одиночке № 133: номер совпал с его лагерным номером. Он думал о прежних узниках, которые могли здесь сойти с ума, но после трёх недель скитаний всё же почувствовал облегчение. Стол, табурет и нары казались ему неожиданным удобством и приютом.
По звонку ему принесли картофельный суп и хлеб со шкваркой. Еда вызвала почти счастливое чувство:
Миска тяжёлая, тёплая. Рука твоя, одичавшая под дождями, чуть заметно дрожит, победно поёт, ощущая эту тяжесть и теплоту. На ломте хлеба, большем, чем в лагере, ты замечаешь сухую шкварку!..
Он торопливо проглотил ужин, но сытости не ощутил. Забиравший посуду заключённый тихо объяснил порядок отбоя и посоветовал ни в чём не признаваться: выхода отсюда всё равно не было. Окрик надзирателя оборвал разговор. После отбоя Алесь лёг, ещё считая себя лишь временно задержанным беглецом.
Глава 3. Воспоминания о матери: от юношеских обид к любви и надежде на возвращение[ред.]
Ночью в одиночке Алесь вспомнил мать, которая приснилась ему ещё в погребе.
Во сне она нашла его на соломе, плакала, целовала и называла сынком. Он почувствовал давно забытое детское счастье. Позднее между ними возникали ссоры: в пятнадцать лет он отказался от исповеди, а её попытка наказать его показалась унижением. Он спорил с покупкой земли и однажды жестоко спросил, кто просил родителей производить его на свет. Тогда он оправдывал себя стихами о напрасном даре жизни и болезненно переживал случайно услышанное признание матери о поздней беременности.
Теперь Алесь понимал, что её суровость и стремление обеспечить детей землёй были связаны с любовью к ним. С возрастом она слабела, страдала от больных ног, но взглядов не оставляла. На неё обрушилось много горя: дочь овдовела, другой сын исчез в Киеве, оставив семью без средств. Потом начались разлуки из-за армии и плен Алеся. Он представлял, сколько слёз она пролила.
Он вспоминал, как почти неграмотная мать любила слушать чтение: смеялась, задумывалась и плакала над книгами. Сама она рассказывала о крепостном прошлом, жестокости помещиков и унижениях крестьян. Вспоминала молодость, своё замужество за бедным парнем вопреки воле отца, согласную жизнь с мужем-железнодорожником. Рассказывала смешные деревенские истории и пела песни, возвращавшие её к молодости, полевому труду и заботам о маленьких детях.
Алесь жалел её и чувствовал, что любил теперь ещё сильнее, чем ребёнком. Он представлял возвращение, отдых матери у дома и вечера, когда снова читал бы ей вслух. Мысленно он обещал:
Я приду, дорогая, я всё-таки когда-нибудь приду!.. И всё сделаю, чтоб ты отдохнула от слёз, от страданий своих, от беспросветного труда ради нас, ради земли.
Его согревала весть из дома: мать ревниво хранила в старом сундуке его рукописи.
Глава 4. Истоки литературного призвания: первые стихи, книги и путь к белорусской прозе[ред.]
Алесь вспомнил свои мысли в шталаге о тысячах людей, у каждого из которых были мать, детство и любимая работа. Сам он тосковал по весенней пахоте, но ещё больше — по бумаге и письму. Даже на фронте он хотел сохранить хотя бы голову и одну руку, чтобы писать. Истоки этой любви были связаны с детством и старшим братом Толей.
В девять лет Алесь вместе с приятелем сочинил белорусские стихи о пастьбе коров. Он прибежал домой под дождём и прочитал их брату. Толя написал собственное стихотворение о дожде, которое показалось мальчику совершенством. Алесь попросил отдать ему стихи, уступив брату будущее художника, и получил согласие. Но вскоре он испытал радость уже самостоятельного творчества.
Он учился в польской школе и пользовался польской библиотекой, а русские книги читал из семейного собрания. Родная речь жила в материнских рассказах, песнях и редких белорусских изданиях, которые нередко считались запрещёнными. Первое вполне самостоятельное стихотворение Алесь написал по-польски. Его увлекла поэзия о знакомых местах. Поездка в Новогрудок, посещение музея поэта и замковых развалин усилили желание писать о собственной деревне.
После ухода из гимназии польское влияние постепенно ослабело. Вместе с Толей Алесь увлёкся русской прозой. Он ещё несколько лет писал стихи на трёх языках, но всё сильнее тянулся к прозе на родном белорусском языке. В девятнадцать лет начал рассказы и почувствовал, что литература стала его призванием и главным долгом. Писательство было связано для него с жизнью народа, крестьянским трудом и любовью к родной земле.
Законченных вещей было немного; особенно согревало воспоминание о написанном для детей. Алесь верил, что всё это было лишь началом большой работы. Думая в камере о будущем, он вспоминал поддержку самых близких:
Знает об этом пока только он один. Только ли? Ну, разумеется, и те, кто ему всего ближе. Толя верит в него, а мама — она чувствует, потому что любит. Вишь, даже ревниво, словно сокровища, хранит его тетради.
Он хотел выжить, вернуться к своему народу и сделать для людей всё возможное. Затем подумал о Бутрыме за толстыми стенами, о возможности научиться перестукиваться и о скором возвращении в лагерь. Наконец пришёл сон.
Глава 5. День под надзором и отправка в шталаг: круг замыкается[ред.]
На следующий день Алесь прочитал тюремные правила и сидел перед белой стеной. Он тревожился за оставшиеся среди вещей блокнот, письма и фотографии. Перед глазами появлялись цветные пятна, и он боялся последствий одиночества. Швальбе обругал его за безделье и дыру на колене, хотя иголки и ниток у него не было. Надзиратель обещал выдать их и тяжело вышел из камеры.
На утренней прогулке заключённые молча ходили по кругу в тесном дворе. Бутрым хромал и кашлял, но сумел улыбнуться товарищу. Швальбе дремал, а проснувшись, требовал продолжать маршировать. Алесь опасался, что тюрьма надолго станет его участью. Однако под вечер друзей вывели, вернули им прежнюю одежду и передали белёсому вахману-конвоиру.
Тот заставил их почистить ботинки пилотками, пригрозил штрафной командой и отвёл на поезд Бромберг — Берлин. В удобном купе он задремал у двери. Бутрым шутил о роскоши и мечтал ехать так домой. Но оба понимали, что побег закончился:
И было очень грустно, хотя они и молчали об этом, грустно, что вот бесповоротно кончилось что-то, некий круг замкнулся вхолостую, что снова ждёт их студёная, горькая чужбина!
Поезд быстро уносил их назад через пройденные с мучениями места. Впереди Алесь представлял лагерную муштру и команды падать и вставать.