О милосердии (Гранин)
В 1986 году с Даниилом Александровичем Граниным приключилась беда. Шёл он по улице, поскользнулся, неудачно упал — лицом о поребрик, сломал нос, всё лицо разбил, рука выскочила в плече. Было это, примерно, в семь часов вечера. В центре города, на Кировском проспекте, недалеко от дома, где он жил. С большим трудом он поднялся — лицо залито кровью, рука повисла плетью. Кровь продолжала хлестать, боль накатывала всё сильнее. И говорить не мог — рот разбит. Решил повернуть назад, домой.
Народу на улице было много. Все сначала с любопытством взглядывали не него, а потом отводили глаза, отворачивались. Хоть бы кто на этом пути подошёл к нему, спросил, не нужно ли помочь. Позже Даниил Александрович раздумывал над этой историей. Вряд ли он производил впечатление пьяного. Но даже если бы прохожие и приняли его за пьяного — они же видели, что он весь в крови, что-то случилось. Почему же люди не помогли, не спросили хотя бы, в чём дело? Значит, пройти мимо, не ввязываться, не тратить времени, сил стало чувством привычным?
Потом Гранин стал вспоминать самого себя. И нечто подобное отыскивал и в своём поведении — желание отойти, уклониться, не ввязываться. Он вспоминал фронтовое время, когда невозможно было пройти мимо раненого, отвернуться, сделать вид, что не заметил. Помогали, тащили на себе, перевязывали, подвозили. И после войны это чувство взаимопомощи, взаимообязанности долго оставалась в обществе. Но постепенно оно исчезло. Писатель считал, что во многом это началось с разного рода социальной несправедливости, когда ложь, показуха, корысть действовали безнаказанно. Начинали процветать бездуховность, равнодушие.
Нравственность состоит из конкретных вещей — чувств, свойств, понятий. Одно из таких чувств — милосердие — изничтожалось не случайно. Во времена раскулачивания, в тяжкие годы массовых репрессий никому не позволяли оказывать помощь семьям пострадавших. Людей заставляли одобрять смертные приговоры. Нельзя было приютить детей арестованных, сосланных. Даже сочувствие невинно арестованным запрещалось.
Чувства, подобные милосердию, расценивались как подозрительные, а то и преступные. Из года в год чувство это осуждали, вытравляли, оно-де аполитичное, не классовое, в эпоху борьбы мешает, разоружает… Его сделали запретным и для искусства. Милосердие действительно могло мешать беззаконию, жестокости, оно мешало сажать, оговаривать, нарушать законность, избивать, уничтожать. В тридцатые и сороковые годы это понятие исчезло из нашего лексикона, словно ушло в подполье. «Милость падшим» оказывали таясь и рискуя…
В поэзии и прозе своей Пушкин настойчиво проводил тему милосердия. От «Памятника», «Пира Петра Великого», «Капитанской дочки», «Выстрела», «Станционного смотрителя» милость к падшим становится для русской литературы нравственным требованием, одной из высших обязанностей писателя. В течение девятнадцатого века русские писатели видеть в забитом, ничтожнейшем чиновнике четырнадцатого класса, станционном смотрителе, человека с душой благородной, достойной любви и уважения, оскорблённого так несправедливо.
Пушкинский завет милости к падшим пронизывает творчество Гоголя и Тургенева, Некрасова и Достоевского. Толстого и Короленко, Чехова и Лескова. Живое чувство сострадания, вины, покаяния в творчестве больших и малых писателей России росло и ширилось, завоевав этим народное признание, авторитет.