Колосья под серпом твоим (Короткевич)/Книга 1/Глава 29
из цикла «Колосья под серпом твоим. Книга 1»
Деление пересказа на разделы — условное.
Гимназисты идут на вечер[ред.]
В начале марта Алесь Загорский и его товарищ Всеслав Грима шли по ночной Вильне на собрание к редактору «Курьера Виленского». Гимназисты надели гражданскую одежду и избегали фонарей: начальство могло не одобрить ни их наряд, ни посещение этого дома.
Грима вёл Алеся знакомиться с гостями. Друзья ожидали оживлённого спора: Парижский конгресс завершил войну, разгромную для империи, столь же позорным, по их мнению, миром.
Хозяин квартиры в здании бывшего университета, Адам-Гонорий Киркор, был умеренным либералом и просветителем. Он дорожил спокойствием, иногда заискивал перед властями, но принимал людей самых разных взглядов.
Киркор приветливо встретил молодых людей и похвалил реферат Алеся о народных песнях. В гостиной курили, пили кофе и спорили на нескольких языках. Среди гостей оказался и неприятный друзьям одноклассник, семнадцатилетний граф Игнатий Лизогуб, державшийся холодно и с безупречной учтивостью.
Знакомство с гостями[ред.]
Грима показал Алесю поэта Сырокомлю, писавшего по-польски и по-белорусски, и маленького неловкого человека у кофейного столика — Манюшко, органиста Святоянского костёла.
Алесь вспомнил, как однажды услышал от двух скорбящих женщин, что в костёле на органе будто играет сам Бог. Он захотел послушать музыканта, но Грима напомнил, что за посещение католической мессы можно вылететь из гимназии.
Киркор подвёл юношей к двум поэтам — Винцуку Коротынскому и Винценту Дунину-Марцинкевичу. Коротынский держался вызывающе; Дунин-Марцинкевич, напротив, казался простодушным и добродушным.
Когда Киркор сказал, что оба пишут на «литовско-мужицком говоре», Алесь уточнил: по-белорусски. Взгляд Марцинкевича стал твёрдым и благожелательным, а писатель и магнат Игнатий Ходька нахмурился.
Спор о белорусском языке[ред.]
Ходька иронически заметил, что труд поэтов уже произвёл на свет белоруса, да ещё и князя. Алесь возразил: существование языка не зависит от того, как его называют. Грима упрекнул Ходьку в том, что тот смотрит на дело с магнатской колокольни.
Ходька назвал себя поляком белорусского происхождения и заявил, что местный говор нужен лишь для общения с крестьянами. По его мнению, белорусы были обречены на ополячивание, хотя на их языке говорили пять миллионов человек. Алесь отвечал, что народ не умер, а словно погребён заживо: у него были своя история, книги и образованные люди, но магнаты предали его ради собственной выгоды.
Когда Ходька намекнул на молодость Алеся, Сырокомля назвал это запрещённым ударом. Лизогуб вступился за старшего гостя и сравнил употребление говора образованными людьми с ношением лаптей вместо башмаков. Марцинкевич возмутился: выходит, он и Сырокомля — лапотные поэты.
Ходька ответил, что стихи Марцинкевича не лапотны, но нелепы: они якобы насаждают провинциализм. Поэт признался, что хочет согласия и радости для измученного края, хотя его самого бранят со всех сторон. Затем он заметил, что против его творчества не выступали в самой Польше: его порицают местные паны, которые воюют за Польшу больше, чем сами поляки.
Ходька продолжал пренебрежительно отзываться о местных песнях. Тогда Манюшко, до того молчавший, сказал, что считает себя хорошим поляком, но польскость для него не означает притеснения других. Как музыкант, он возразил Ходьке:
Они, песни, не хотят быть раритетами. Они звенят, смеются, плачут. Даже ночью, во сне, я слышу их голоса. Я от Польши, я и от них.
На мгновение лицо застенчивого органиста преобразилось, и Алесь снова подумал о его музыке. После выступления Манюшко и Марцинкевич переглянулись.
Ответ Алеся и прощание[ред.]
Ходька продолжал говорить о мужиках с презрением. Коротынский, сам вышедший из крестьян, пригрозил ему, а Грима заявил, что его сторонники хотят не хозяина и не палача, а воли. Ходька возразил, что местным лишь временно позволили развивать свой говор. Разгневанный Алесь ответил ему:
Нам не надо ничьего позволения на то, чтобы дышать, — перехваченным горлом продолжил Алесь. — А писать и говорить на своем языке так же естественно, как дышать.
Тогда Ходька спросил, не ухудшилась ли жизнь крестьян после присоединения края к России. Сырокомля попытался защитить юношу от трудного вопроса, но Алесь ответил сам: стало хуже, потому что к старым панам прибавились новые, а к прежним цепям — денежная зависимость. Главной причиной нищеты он назвал крепостничество.
Алесь добавил, что его народ не подчинится никому: каждый человек имеет право на равное счастье в собственном доме. Киркор властью хозяина остановил спор. Марцинкевич обнял Алеся за плечи и сказал, что юноша похож на его дочь Камиллу; Сырокомля удивился тому, какая новая поросль растёт.
После вечера Сырокомля и Манюшко пошли вместе с гимназистами, а Ходька и Лизогуб — отдельно. У костёла Манюшко пригласил Алеся приходить послушать орган, указав дверь на хоры: музыка, сказал он, не различает вероисповеданий.
Сырокомля всю дорогу молчал. На перекрёстке поэт положил руку Алесю на плечо и, прежде чем расстаться с ним, сказал:
Я, по-видимому, не доживу. Но вам... Дай вам Бог удачи... Дай вам Бог победы.