Севастополь в августе 1855 (Толстой)/Глава 6
из цикла «Севастополь в августе 1855»
Деление пересказа на части — условное.
Встреча братьев Козельцовых в харчевне[ред.]
В небольшой харчевне собралось несколько офицеров. Хозяйка заведения — толстая, довольно грязная женщина лет сорока — вошла в комнату с миской щей и громко спросила, кто заказывал борщ.
Один из офицеров указал на молодого человека, спавшего на диване, и разбудил его. Тот вскочил с дивана и растерянно остановился посреди комнаты.
Молодой мальчик, лет семнадцати, с весёлыми чёрными глазками и румянцем во всю щёку, вскочил энергически с дивана и, протирая глаза, остановился посередине комнаты.
Поручик Козельцов, находившийся в той же комнате, тотчас узнал в нём своего младшего брата и подошёл к нему. Братья радостно обнялись и троекратно поцеловались.
Рассказ Владимира о том, как он попал в армию вместо гвардии[ред.]
Братья вышли на крыльцо поговорить. Младший брат отказался от обеда, предоставив его своему товарищу Федерсону, и с воодушевлением принялся расспрашивать старшего о жизни, хотя сам почти ничего не рассказывал.
Старший брат поинтересовался, почему Владимир вышел не в гвардию, как все ожидали. Тот покраснел и объяснил, что незадолго до выпуска его застали за курением в запрещённом месте. Сторож, которому офицеры не раз давали на водку, всё же донёс дежурному. Товарищи успели сбежать, а Владимир попался. Из-за этого ему снизили оценку по поведению, и, несмотря на отличные успехи по другим предметам, его выпустили в армию, а не в гвардию.
Впоследствии ему обещали перевод в гвардию, однако Владимир сам отказался и попросился на войну. Он рассуждал, что в Севастополе можно выдвинуться куда быстрее, чем в гвардии: там в полковники выходят за десять лет, тогда как Тотлебен за два года дослужился из подполковников до генерала.
Разговор о войне, страхе на бастионах и причинах приезда в Севастополь[ред.]
– А главное, знаешь ли что, брат... всё это пустяки; главное, я затем просился, что всё-таки как-то совестно жить в Петербурге, когда тут умирают за отечество.
Так Владимир признался брату в своей главной причине приезда: ему было стыдно оставаться в Петербурге, пока другие гибнут за родину. Кроме того, он хотел быть рядом с братом, хотя и произнёс это с заметной застенчивостью. Михайло улыбнулся и лишь заметил, что жаль — вместе служить им не придётся.
– А что, скажи по правде, страшно на бастионах? – спросил вдруг младший.
– Сначала страшно, потом привыкаешь – ничего. Сам увидишь.
– А вот ещё что скажи: как ты думаешь, возьмут Севастополь?
Старший брат ответил уклончиво: «Бог знает». Затем Владимир пожаловался на неприятность, случившуюся в дороге: у него украли узел с вещами, в котором находился кивер, и теперь он не знал, в чём являться по службе. Он упомянул, что в армии введены новые кивера и вообще много перемен к лучшему, и пообещал рассказать обо всём, что видел в Москве.
Портрет Владимира Козельцова: внешность, характер и взгляд на брата[ред.]
Автор подробно описывал внешность Владимира, сравнивая его со старшим братом.
Козельцов второй, Владимир, был очень похож на брата Михайлу, но похож так, как похож распускающийся розан на отцветший шиповник. Волоса у него были те же русые, но густые...
На белом нежном затылке у него вилась русая косичка — примета счастья, как говорят нянюшки. По нежной белой коже лица не стоял, а вспыхивал полнокровный молодой румянец, выдававший все движения души. Глаза были открытее и светлее, чем у брата, и нередко покрывались лёгкой влагой. Русый пушок пробивался по щекам и над красными губами, часто складывавшимися в застенчивую улыбку. Стройный, широкоплечий, в расстёгнутой шинели, из-под которой виднелась красная рубашка, с папироской в руках и с наивной радостью в лице — он производил самое приятное впечатление.
Владимир искренне восхищался братом и считал его героем. Однако в некоторых отношениях — в светском образовании, умении говорить по-французски, держаться в обществе важных людей — он немного стыдился за него и даже втайне хотел его наставить. Все его представления о свете складывались из петербургских впечатлений и одного бала в московском доме сенатора.
