Севастополь в августе 1855 (Толстой)/Глава 25
из цикла «Севастополь в августе 1855»
_-_%D0%9E%D0%B1%D0%BB%D0%BE%D0%B6%D0%BA%D0%B0_%D0%A1%D0%B5%D0%B2%D0%B0%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D1%8C_%D0%B2_%D0%B0%D0%B2%D0%B3%D1%83%D1%81%D1%82%D0%B5_1855_%D0%93%D0%BB25.jpg)
Деление пересказа на части — условное.
Тревога: Козельцов просыпается и бежит к роте[ред.]
Ранним утром, после ночи, проведённой за картами, Козельцов-старший крепко спал в оборонительной казарме пятого бастиона. Накануне он успел отыграться, но затем снова проиграл всё, включая золотые монеты, зашитые в обшлаге мундира.
Козельцов-старший... перед утром спал ещё нездоровым, тяжёлым, но крепким сном в оборонительной казарме пятого бастиона, когда, повторяемый различными голосами, раздался роковой крик: – Тревога!..
Поначалу Козельцов не поверил происходящему и решил, что тревогу поднял какой-то молодой новичок. Однако, увидев офицера, который метался по казарме с бледным и перепуганным лицом, он мгновенно всё понял. Мысль о том, что сослуживцы могут счесть его трусом, не вышедшим к роте в критический момент, ужаснула его.
Мысль, что его могут принять за труса, не хотевшего выйти к роте в критическую минуту, поразила его ужасно. Он во весь дух побежал к роте. Стрельба орудийная кончилась; но трескотня ружей была во всём разгаре.
Атака: Козельцов ведёт солдат вперёд и получает ранение[ред.]
Пули летели роями, как стаи осенних птиц. Всё пространство вокруг было затянуто дымом, слышались беспорядочные крики. Навстречу Козельцову попадались раненые и нераненые солдаты. Добравшись до своей роты, он увидел бледные, испуганные лица.
Чувство страха невольно сообщилось и Козельцову: мороз пробежал ему по коже. – Заняли Шварца, – сказал молодой офицер, у которого зубы щёлкали друг о друга. – Всё пропало! – Вздор, – сказал сердито Козельцов...
Не желая поддаваться панике, Козельцов выхватил саблю и громко скомандовал: «Вперёд, ребята! Ура!» Его звучный голос воодушевил и его самого. Около пятидесяти солдат с криками бросились за ним. Выбежав на открытое место, они попали под настоящий град пуль — две из них ударили в Козельцова, однако он не успел понять, ранен он или только контужен.
Козельцов был уверен, что его убьют; это-то и придавало ему храбрости. Он бежал вперёд и вперёд. Несколько солдат обогнали его; другие солдаты показались откуда-то сбоку и бежали тоже.
Впереди в дыму мелькали синие мундиры и красные штаны французов. Один из них стоял на бруствере и махал шапкой. Русские солдаты теснили противника назад к его траншеям. Добежав до внешнего рва, Козельцов почувствовал боль в груди и опустился на банкет. Сквозь амбразуру он с огромным облегчением наблюдал, как французы в беспорядке отступали, а по всему полю лежали убитые и ползали раненые в красных штанах и синих мундирах.
После боя: доктор, священник и последние мысли об исполненном долге[ред.]
Примерно через полчаса Козельцов лежал на носилках у Николаевской казармы. Боли он почти не чувствовал и хотел лишь холодного питья и покоя. К нему подошёл маленький толстый доктор с большими чёрными бакенбардами, осмотрел рану, закрыл её рубашкой, молча отёр пальцы о полы пальто и, не взглянув на раненого, перешёл к следующему.
Перевязывая другого офицера, доктор что-то сказал священнику с большой рыжей бородой, стоявшему рядом с крестом в руках. Тот подошёл к Козельцову.
Священник, не отвечая, прочёл молитву и подал крест раненому. Смерть не испугала Козельцова. Он взял слабыми руками крест, прижал его к губам и заплакал. – Что, выбиты французы везде? – спросил он...
– Везде победа за нами осталась, – отвечал священник... скрывая от раненого, чтобы не огорчить его, то, что на Малаховом кургане уже развевалось французское знамя. – Слава Богу, слава Богу...
Умирая, Козельцов испытывал невыразимое удовлетворение от сознания исполненного долга. Напоследок в его голове мелькнула мысль о младшем брате: «Дай Бог ему такого же счастия».