Севастополь в августе 1855 (Толстой)/Глава 14
из цикла «Севастополь в августе 1855»
_-_%D0%9E%D0%B1%D0%BB%D0%BE%D0%B6%D0%BA%D0%B0_%D0%A1%D0%B5%D0%B2%D0%B0%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D1%8C_%D0%B2_%D0%B0%D0%B2%D0%B3%D1%83%D1%81%D1%82%D0%B5_1855_%D0%93%D0%BB14.jpg)
Деление пересказа на части — условное.
Страхи и метания Володи в ночи: бомбы, французы и самообвинения[ред.]
Оставшись наедине с своими мыслями, первым чувством Володи было отвращение к тому беспорядочному, безотрадному состоянию, в котором находилась душа его. Ему захотелось заснуть и забыть всё окружающее...
Оставшись один, Володя потушил свечу и лёг на постель, укрывшись шинелью с головой — так он пытался спастись от страха темноты, преследовавшего его ещё с детских лет.
Однако едва он закрыл глаза, как воображение тут же подбросило новую угрозу: а вдруг прилетит бомба, пробьёт крышу и убьёт его? Он прислушался к звукам снаружи и различил над самой головой шаги батарейного командира, расхаживавшего по верхнему этажу.
Это наблюдение немного успокоило юношу: если бомба и прилетит, то сначала она убьёт того, кто наверху, а значит, он погибнет не первым и не в одиночку. Эта нехитрая мысль позволила ему почти задремать. Но тут же возник новый страх: что если ночью французы ворвутся в город и захватят дом? Чем тогда защищаться? Осмотрев комнату, Володя обнаружил, что из твёрдых предметов в ней есть лишь седло да самовар.
«Я подлец, я трус, мерзкий трус!» – вдруг подумал он и снова перешёл к тяжёлому чувству презрения, отвращения даже к самому себе. Он снова лёг и старался не думать.
Страх реальной опасности на мгновение вытеснил таинственный ужас темноты, однако самобичевание лишь усилило душевное смятение. Снова лёжа на постели, Володя пытался ни о чём не думать, но это не удавалось. Впечатления прошедшего дня неотступно всплывали в памяти под непрекращающийся грохот бомбардировки, от которого дрожало единственное окно в комнате. В воображении мелькали раненые и кровь, осколки снарядов, влетающие в комнату.
Потом ему привиделась хорошенькая сестра милосердия, которая делала ему перевязку и плакала над умирающим.
Затем в грёзах возникла мать, провожающая его в уездном городе и горячо молящаяся со слезами перед чудотворной иконой.
Молитва и духовное преображение: детская душа возмужала и обрела покой[ред.]
Когда сон казался уже совершенно невозможным, Володе вдруг ясно пришла мысль о Боге — всемогущем и добром, способном исполнить любую молитву. Юноша встал на колени, перекрестился и сложил руки так, как его учили молиться в детстве. Этот простой жест мгновенно перенёс его к давно забытому ощущению тепла и защищённости.
«Ежели нужно умереть, нужно, чтоб меня не было, сделай это, Господи... поскорее сделай это; но ежели нужна храбрость, нужна твёрдость, которых у меня нет, – дай мне их, но избави от стыда и позора...»
В этой молитве не было ни красивых слов, ни торжественных формул — только искренний детский страх и отчаянная просьба о помощи. И что-то произошло: детская, запуганная душа вдруг словно расправила крылья, просветлела и увидела перед собой новые, широкие горизонты. Много ещё передумал и перечувствовал Володя в те короткие минуты, пока длилось это состояние. Но вскоре он заснул — спокойно и беспечно, под непрекращающийся гул бомбардировки и дрожание оконных стёкол.
Авторское обращение к Богу о молитвах всех защитников Севастополя[ред.]
Толстой завершил главу лирическим отступлением, обращаясь напрямую к Богу. Автор напомнил, что в ту страшную ночь к небу возносились молитвы самых разных людей — от генерала, который за секунду до этого думал о завтраке и военной награде, но вдруг почуял близость высшей силы, до измученного, голодного солдата, лежавшего на голом полу Николаевской батареи и просившего о награде за все незаслуженные страдания. И Бог, по убеждению автора, не уставал слушать эти простые, жаркие и отчаянные мольбы, посылая каждому ангела-утешителя, вкладывавшего в душу терпение, чувство долга и надежду.