Севастополь в августе 1855 (Толстой)/Глава 12
из цикла «Севастополь в августе 1855»
_-_%D0%9E%D0%B1%D0%BB%D0%BE%D0%B6%D0%BA%D0%B0_%D0%A1%D0%B5%D0%B2%D0%B0%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D1%8C_%D0%B2_%D0%B0%D0%B2%D0%B3%D1%83%D1%81%D1%82%D0%B5_1855_%D0%93%D0%BB12.jpg)
Деление пересказа на части — условное.
Путь по опустевшей Екатерининской улице и переход через мост[ред.]
Несмотря на непрекращающийся грохот пушек, Екатерининская улица была совершенно пустынна. Молодой юнкер Володя шёл по ней в сопровождении денщика, и вокруг царили мрак и тишина.
Во мраке виднелась ему только широкая улица с белыми, во многих местах разрушенными стенами больших домов и каменный тротуар, по которому он шёл; изредка встречались солдаты и офицеры.
Рядом с Адмиралтейством, при свете яркого огня, горевшего за стеной, Володя разглядел посаженные вдоль тротуара акации с жалкими запылёнными листьями. Он отчётливо слышал собственные шаги и тяжёлое дыхание Николаева, шедшего следом.
В голове у Володи смутно мелькали образы: хорошенькая сестра милосердия, нога раненого офицера Марцова с движущимися в чулке пальцами, мрак и бомбы. Вся его молодая душа сжималась под гнётом одиночества и ощущения всеобщего равнодушия к его судьбе. Проходя через мост на Корабельную, он увидел, как бомба влетела в бухту, на секунду багрово осветила волны и с брызгами ушла под воду. «Вишь, не задохлась!» — сказал Николаев. Володя ответил неожиданно для себя тоненьким, пискливым голоском.
Корабельная: носилки, равнодушный офицер и нарастающее одиночество Володи[ред.]
На Корабельной навстречу попадались носилки с ранеными, полковые повозки и целый полк солдат. Мимо проехал верховой офицер с казаком.
Он ехал рысью, но, увидав Володю, приостановил лошадь около него, вгляделся ему в лицо, отвернулся и поехал прочь... «Один, один! всем всё равно, есть ли я, или нет меня на свете»...
Это безразличие чужого человека ударило Володю в самое сердце. Бедный мальчик почти готов был заплакать: вместо героической жизни, о которой он мечтал, его окружали равнодушие и опасность.
Улица разбитых домиков, пьяная женщина и гробовые жалобы Николаева[ред.]
Поднявшись на гору мимо высокой белой стены, Володя вошёл в улицу разбитых маленьких домиков, которые беспрестанно освещались вспышками бомб. Из калитки вышла пьяная растерзанная женщина с матросом и наткнулась на него.
Женщина что-то невнятно пробормотала и попросила прощения. Сердце Володи всё сильнее ныло, на чёрном горизонте вспыхивала молния, бомбы свистели и лопались всё ближе. Именно тогда Николаев заговорил — голосом, показавшимся Володе гробовым. Денщик принялся ворчать: зачем было так торопиться из губернии, когда умные господа при малейшем ранении остаются в госпитале. Здесь же того и гляди оторвёт ногу или руку. Николаев жаловался, что его бросили с чужой повозкой, а если что пропадёт из имущества — отвечать ему.
Володя пытался отвечать, говорил, что брат уже здоров, но Николаев не унимался: какое здоровье, когда кругом такая опасность. Осколок прожужжал совсем рядом, и денщик лишь прибавил: «Ишь, бестия, так мимо тебя и дзанкнет!» Разговор не помогал — тревога не отступала, а бомбы свистели всё настойчивее.
Площадь, уход Николаева и внутренний кризис Володи: трус или герой?[ред.]
Пройдя ещё несколько шагов, они вышли на площадь. Николаев указал Володе на артиллерию и посоветовал спросить у часового дорогу к батарейному командиру. После этого звуки его шагов и вздохов стихли — денщик ушёл. Володя остался совершенно один.
«Господи! неужели я трус, подлый, гадкий, ничтожный трус? Неужели за отечество, за царя, за которого с наслаждением мечтал умереть так недавно, я не могу умереть честно? Нет! я несчастное, жалкое создание!»
Охваченный отчаянием и разочарованием в самом себе, Володя всё же нашёл в себе силы спросить у часового, где живёт батарейный командир, и двинулся в указанном направлении.