Птицы и гнёзда (Брыль)/«Хлопцы, настал наш час…»

Материал из Народного Брифли
Этот пересказ создан с помощью искусственного интеллекта. Он ещё не прошёл редакторскую проверку. Вы можете помочь проекту, сверив его с оригинальным текстом, исправив ошибки и убрав этот шаблон.
🎶
Птицы и гнёзда. «Хлопцы, настал наш час…»
Краткое содержание главы
из цикла «Птицы и гнёзда»
Оригинал читается за 47 минут
Микропересказ
Молодой белорус в немецком плену попал в штрафную роту за протест против голода. Он перенёс побои и унижения, не сломившись. Песня на лагерном концерте напомнила ему о доме и отнятой войной юности.

Названия глав — условные.

Глава 1. Муштра штрафной роты и песня протеста[ред.]

В июне 1940 года в большом немецком лагере военнопленных репродукторы объявляли о разгроме Франции. На пыльной площади старший унтер Шранк заставлял сотню штрафников ложиться и вставать, сопровождая команды руганью.

👮🏻
Старший унтер Шранк (Бомбовоз) — немец-надзиратель штрафроты, мужчина средних лет, крупный, громогласный, жестокий и самовлюблённый.

Измученные люди почти перестали бояться привычных издевательств. Только у правофлангового, Алеся Руневича, в глазах пряталась улыбка: команды напомнили ему прежнюю службу.

🧑🏻
Алесь Руневич — парень около 20 лет, светловолосый белорус, пулемётчик морской пехоты, пленный запевала, стойкий и весёлый.

Годом раньше польских новобранцев так же укладывал на землю и осыпал оскорблениями поручик Следзиньский.

👨🏻
Поручик Следзиньский (Пингвин) — молодой мужчина, польский офицер, командир взвода, капризный, злобный, склонный к гнусной брани.

Тогда Алесь вспоминал недавно прочитанные похождения бравого солдата и замечал сходство книжных начальников со своим командиром. Он разглядывал песчинки и цветы, чувствовал себя внутренне свободным и обещал себе выдержать. Теперь воспоминание оборвал приказ ползти. Пленные двинулись, сохраняя ровную цепь.

Не найдя отстающих, Шранк пинал высоких солдат по подошвам, затем велел идти с песней, обещая скорее дать обед. Алесь запел польскую народную песню о весне. Унтер принимал пение за собственный триумф, а пленные пели ему назло. Вдоль дороги собирались люди разных национальностей и приветствовали штрафников. Их настроение менялось:

И уже не только в глазах у правофлангового, но и у других, едва заметно для тех, что стоят по обе стороны дороги, искрится горькая, гордая радость протеста и веры.

Особенно обрадовал Алеся выкрик земляка, похвалившего его по-белорусски.

Глава 2. Лагерные ветераны и быт штрафной роты[ред.]

Пленные из польской армии считались лагерными ветеранами. Их пригнали в сентябре 1939 года на пустырь с колючей проволокой. Они сами построили кирпичные блоки, проложили улицы и посадили деревца. Почти до весны люди жили в палатках, спали на истёртой соломе, иногда просыпаясь под снегом, и питались скудным пайком. Всю зиму их поддерживала надежда:

Сотни дней и ночей только и разговоров, только и дум было у поляков, что весна своё покажет, весна и Англия с Францией, что это вам, швабы, не Польшу окружить со всех сторон…

Весной привезли английских моряков, взятых под Нарвиком. Поляки уважали их за гордость: англичане отказывались даже от немецких сигарет. Голландцев встретили неприязненно, заметив у одних малодушие, у других слишком нетронутую форму. Многотысячная толпа французов с огромными запасами вещей вызвала насмешки и обвинения в том, что союзники не сумели воевать. Бельгийцев, чью храбрость признавало даже немецкое радио, приняли сочувственно. После поражения Франции поляки чаще вспоминали собственное сопротивление.

Особым уважением пользовалась штрафная рота — около сотни непокорных, главным образом пойманных беглецов. Ещё зимой по рабочим командам прошла весть о двух матросах, которые при побеге несли третьего с обмороженными ногами. Весной побеги участились. Тогда отдельный блок обнесли проволокой и поставили над штрафниками Шранка с двумя помощниками.

Вечером выдавали 160 граммов хлеба с крошечной добавкой, утром — мятный настой, днём — жидкую баланду. Хлеб съедали сразу, поскольку оставленный кусок только мучил голодного. Штрафников поднимали дубинками, гоняли на стройку и несколько раз в день изнуряли муштрой. Их могли вывести из-за стола, едва позволив сесть перед горячим котелком. Спали на голых досках с одним ветхим одеялом. Чтобы согреться, тихо перебирались друг к другу и ложились спиной к спине. За разговоры, смех и любую провинность следовали крики и побои.

Глава 3. Бунт белорусской арбайтскоманды и арест Алеся[ред.]

Алесь попал в штрафную роту из имения, где работала команда белорусов. Осенью и зимой земляки трижды заполняли анкеты, надеясь вернуться домой по соглашению об обмене пленными между Германией и СССР. Прибывший к ним польский кавалерист рассказывал о советском плене, где его кормили лучше, и показывал трёхкопеечную монету. Но обмен постепенно прекратился. Весеннее объявление об отправке белорусов к матерям оказалось обманом: их только отделили от поляков и украинцев, собрав в национальные команды.

Сорок семь пленных из разных мест Западной Беларуси поселили в углу кирпичного сарая, устроили нары, поставили печку, зарешетили окно и запирали дверь. Люди ждали вестей из дома и старались поддерживать друг друга:

Объединяла земляков тоска по родине, ещё не совсем утраченная надежда на обещанный обмен, а главное — молодость. Объединяла и тешила. Великая сила, что помогала и от холода, и от голода, и от горя.

Одежда у многих уже износилась до тряпок. При дезинфекции её забрали, а раздетых людей заперли в сарае. Там Алесь познакомился с Мишкой Веником, который нашёл полосатую подстилку, накинул её на себя и стал изображать священника, вызвав общий смех и шуточное пение.

😄
Мишка Веник — молодой парень, белорусский пленный, невысокий, с заячьей губой, весёлый балагур и душа компании.

Старшим охранником команды был унтер Хельмут, поправлявшийся после ранения.

👱🏻
Унтер Хельмут — молодой мужчина, немецкий унтер, вахман в имении, смазливый красавчик, сперва сочувствующий, потом жестокий.

Он часто выпивал, ухаживал за женщинами и передоверял пленных суетливому ефрейтору, бывшему торговцу яйцами. Третьим охранником был рыжеусый местный пожарник, хваставшийся невероятным побегом из русского плена. Фактически всеми распоряжался эконом Штундер: имение принадлежало безногому бывшему офицеру, но управление перешло государству.

🧍🏻
Эконом Штундер — мужчина средних лет, управляющий имением, длинный, тощий, решительный, крутой и злобный хозяин.

Из-за отвратительной еды команда отказалась работать. Неожиданно Хельмут поддержал пленных, заявив, что солдат, которые много трудились, следовало кормить лучше. Питание ненадолго улучшилось, но унтера отозвали в лагерь. Когда Штундер пустил в котёл больного хряка, люди снова отказались от еды и работы и потребовали комиссию. Они слышали о проверках Красного Креста и верили, что приехавшие из лагеря начальники разберутся и защитят их.

Охранники попытались выгнать команду штыками. Ефрейтор ударил стоявшего с краю Алеся прикладом в грудь, но тот не сдвинулся. Пленных заперли. Вскоре приехал Хельмут с солдатами, приказал вывести всех и объявил, что приехал не выслушивать жалобы, а учить уважению к Германии. Руневича, которого сочли зачинщиком, увели к машине, остальных погнали работать. Боль в груди сопровождалась у Алеся скрытой гордостью за то, что он пострадал за товарищей.

Между двумя конвоирами Алесь увидел своё отражение в ветровом стекле и почувствовал, что самое страшное его минует. Улыбка вернулась, когда он заметил самодовольство Хельмута, легко подавившего безоружный протест. В лесу унтер остановил машину и заговорил так, будто собирался покончить с пленным. Однако затем засмеялся, спросил, испугался ли тот, и объявил о штрафной роте. Так Алесь впервые услышал о предстоящем наказании.

Глава 4. Относительная свобода и люди общего лагеря[ред.]

Во второй половине июня Алесь отбыл месяц наказания и перешёл в общий лагерь. После штрафной это показалось свободой. Голод, тоска и побои оставались, но среди тысяч людей было легче скрыться от охраны и уклониться от случайных работ. Руневич бродил между блоками, слушал чужую речь и наблюдал за пленными. Французы казались ему вялыми и однообразными, марокканцы оживлялись главным образом за игрой в кости и на рынке.

На рынке вещи обменивали на хлеб. Часы, бинокли, украшения и даже шинели уступали ломтику пайка. Некоторые радовались выгодной покупке, рассчитывая привезти имущество домой, но вскоре сами пытались обменять приобретённое на еду. Алесь не понимал, как можно было предпочесть хлебу вещь: голод быстро разрушал надежду нажиться на чужой нужде.

Чернокожие солдаты напоминали ему детские книги. Его поражало невежество тех поляков, которые собирались смотреть, оставалось ли белым полотенце после умывания чернокожего. Однажды у лагерной санчасти африканский пленный вежливо сделал немецкому фельдшеру замечание по поводу перевязки раненого француза. Немец ударил его и обругал. Затем выяснилось:

Немцу сказали, что этот чёрный — известный медик и знает несколько языков. Фельдфебель пожелал его увидеть ещё раз. Но негр не вышел из барака. «Не хочет», — сообщили посланцы.

Толпа встретила отказ смехом и аплодисментами, а немец ушёл, съёжившись. Алесь радовался вместе со всеми: главное оказалось понятным без общего языка. Но нехватка языка огорчала его, когда хотелось поговорить. В очереди у кухни он шутливо пощекотал африканца, вставшего перед ним, и оба рассмеялись вместе с окружающими, хотя объясниться словами не могли.

В польском блоке сохранились обязательные молитвы, поверки и власть старших унтеров. Алесь давно не молился и с трудом принимал эту обязанность. Однажды молитву прервал заглянувший в окно марокканец: он предложил купить кальсоны, вызвав неудержимый хохот. Здесь спали уже на сенниках, ели без надзирателя за спиной, а от работ можно было ускользнуть. Однако месяц муштры довёл прежде крепкого парня до слабости и головокружений.

Устав от толпы и одиночества среди чужой речи, он уходил в тихий угол с высокой травой. Подставлял солнцу ушибленную грудь, слушал жаворонков за проволокой и смотрел на облака. Голод не отпускал, но Алесь думал о далёком доме, где его, наверное, по-прежнему любили.

Глава 5. «Палома» на лагерном концерте и воспоминания о начале войны[ред.]

Работавшим пленным платили лагерными деньгами, на которые нельзя было купить продукты, зато продавались мыло, табак и музыкальные инструменты. Почти полностью попавший в плен оркестр польского флота к лету обзавёлся аккордеонами. Разрешённый комендатурой концерт официально считался пробным, но среди поляков говорили, что его посвятили английским морякам, на чью страну большинство всё ещё возлагало надежды.

Кто-то допускал, что решающее слово оставалось за советским руководством. Единства среди пленных не было: часть поляков неприязненно относилась к белорусам, радовавшимся присоединению родного края к СССР, другие понимали их и дружили с ними. Сам Алесь многим соседям оставался чужим. На концерт он забрался на крышу деревянного барака, откуда видел оркестр и почётных гостей.

Седой дирижёр поклонился англичанам, и аккордеоны заиграли «Палому». Знакомая мелодия морской тоски вернула Руневича к дням перед войной. Он вспомнил, как польская рота под дождём шла из казарм к окопам и механически пела по приказу. На обочине плакали матери местных солдат, а строй двигался мимо, словно не замечая их горя.

Накануне при чистке оружия рота пела ту же песню добровольно. Один немолодой резервист внезапно припал грудью к пулемёту и разрыдался. Молодые солдаты подсмеивались, решив, что он затосковал по жене. Своих семей у них ещё не было, о детях они не задумывались, а образы матерей прятали глубоко в душе. Теперь Алесь вспоминал и слёзы резервиста, и равнодушие юных товарищей, ещё не понимавших будущих потерь.

До войны служба казалась забавой, которую следовало переждать и вернуться домой. Даже рытьё окопов у границы вольного города и насмешки немцев с другой стороны нейтральной полосы не разрушили этой беспечности. Первая ночная перестрелка тоже показалась увлекательной. В землянку пулемётчики принесли старый будильник, сделали строгую надпись над входом и поселили щенка. Лишь первый артобстрел заставил их стать серьёзнее; перепуганный щенок сорвался с привязи и убежал.

Приход весёлого земляка с ведром вишнёвого варенья уже не обрадовал Алеся. Его охватили отчаяние и тоска. Сентябрьским утром он спустился к тихому морю, снял каску, разулся и вошёл в воду. Глядя на солнце, он вспомнил родное окно и посаженную им рябину. Солнце оставалось прежним, но сам он чувствовал себя другим. Война больше не была игрой. В мысленном обращении к солнцу он признавался:

Недавно ещё — свободный, сам себе хозяин, влюблённый в прекрасную правду любви к человеку... теперь я — лишь механизм, безвольный, предусмотренный чужим артикулом.

Концерт давно закончился, но Алесь продолжал слышать мелодию. Снова лёжа в укромном углу лагеря и глядя на облака, он мысленно просил песню не возвращать его к холодным волнам, огню и железу, среди которых оборвались свобода и юность. Ему хотелось, чтобы она повела его к другим волнам — солнечным, радостным, звучавшим когда-то колыбельной.

За основу пересказа взят перевод Арсения Островского (М.: Художественная литература, 1972).