Припадок (Чехов)
Деление пересказа на разделы — условное.
Прогулка с приятелями[ред.]
Однажды вечером в Москве к студенту-юристу Григорию Васильеву пришли приятели и предложили сходить в переулок, известный публичными домами. Он долго отказывался, но потом согласился.
Его звали студент-медик Владимир Майер и Егор Рыбников, ученик училища живописи.
Васильев знал о женщинах, продающих себя, только из книг и считал, что обстоятельства толкают их на этот путь, но они сохраняют человеческое достоинство и надежду на спасение. Ему вспоминалась история женщины, которая отравилась, считая себя недостойной любви молодого человека.
Около одиннадцати друзья вышли на улицу, покрытую первым снегом. По дороге они выпили в ресторане водки. Васильев завидовал непринуждённости приятелей и решил хоть один вечер не контролировать себя. Он воображал, что увидит в публичном доме темноту, тайну и застенчивое страдающее лицо.
В публичных домах[ред.]
В переулке Васильева поразили многочисленные дома с яркими окнами и открытыми дверями. Оттуда доносилась музыка, а прохожие и извозчики вели себя так же спокойно, как на любой другой улице.
В первом доме вместо ожидаемой тайны он увидел ярко освещённую залу, безвкусную обстановку и равнодушных женщин. Молодая блондинка попросила угостить её портером, и Васильев согласился. Выйдя, Майер объяснил ему, что напиток принёс выгоду не женщине, а хозяйке, которая велела просить угощение.
Приятели переходили из дома в дом. Васильев задумывался о судьбах лакеев, служивших там, а одинаковое убранство комнат постепенно стало казаться ему особым стилем всего переулка. Рыбников, опьянев, повёл друзей в дом, который считал лучшим, и стал танцевать с Майером кадриль.
Васильев заговорил с женщиной в костюме с белой меховой опушкой. Он хотел узнать о её семье и о том, надеется ли она уйти, но не находил подходящих слов. Она рассказала ему лишь о своём распорядке и попросила вина. Её грубая шутка вызвала у него отвращение, хотя остальные даже не обратили на неё внимания. Васильеву стало душно, и он вышел.
На улице Майер рассказал о своей собеседнице: в семнадцать лет её соблазнил женатый бухгалтер, купив ей бельё. Васильев хотел уйти домой, но Рыбников уговорил его зайти ещё в один дом и предложил наблюдать за происходящим.
Слёзы избитой женщины[ред.]
В новом доме Васильев стыдился своего присутствия и мучился тем, что вместо жалости испытывает к женщинам ненависть и брезгливость. Он пытался разглядеть в их лицах раскаяние или ум, но не находил того, что ожидал увидеть.
Он сел рядом с усталой немолодой женщиной из Черниговской губернии. Та сказала, что ей скучно. Васильев предложил ей уйти и даже просить милостыню, считая, что нищий хотя бы свободен. Женщина спросила, откуда он знает, что просить легче, а затем попросила угостить её портером.
В соседней комнате заплакали: гость ударил женщину, и хозяйка выгнала его. Услышав искренние рыдания, Васильев понял, что здесь живут люди, способные страдать и просить помощи. Он бросился к плачущей, но, увидев, что она пьяна, в ужасе отступил и выбежал на улицу.
Под падающим снегом он ждал приятелей, размышляя о том, как унижены человеческое достоинство и личность этих женщин. Вскоре из дома донёсся голос Рыбникова: он заступался за избитую женщину. Художника вытолкали вниз по лестнице; Майер помог ему успокоиться, и все трое пошли домой.
Ссора на обратном пути[ред.]
Майер и Рыбников снова запели, а Васильев шёл позади и думал, что их занятия наукой и искусством не мешают им пользоваться чужой нуждой. Он резко упрекнул друзей, рассудив, что множество покупателей вместе губят каждую женщину:
Каждую убивает пятьсот человек. В числе этих пятисот – вы!
Рыбников рассердился и ответил, что во взгляде Васильева больше порока, чем во всём переулке. Майер признал происходящее безнравственным, но сказал, что философией тут не поможешь. На Трубной площади друзья расстались.
Оставшись один, Васильев испугался темноты, снега и прохожих; ему чудилось, что отовсюду на него смотрят женщины. Он понял, что у него начинается припадок.
Попытка найти спасение[ред.]
Дома Васильев лежал на кровати, содрогаясь при мысли, что виденные им женщины живые. Он воображал себя их отцом, братом или одной из них и решил немедленно найти способ всех спасти.
Он перебрал известные ему попытки помочь отдельным женщинам: выкупить их, дать жильё и работу или жениться на них. Последний способ казался ему действенным, но он признавал, что сам не смог бы жениться. Кроме того, на место спасённых, рассуждал он, приходили бы новые женщины, а за пределами Москвы их были тысячи.
Тогда Васильев решил, что нужно заставить мужчин осознать жестокость их поступков. Он мечтал уже на следующий вечер проповедовать у входа в переулок, плакал и смеялся, воображая тех, кто присоединится к нему. Но вдохновение быстро прошло: он испугался масштаба беды, усомнился в своей способности говорить и понял, что одних слов недостаточно.
К утру его охватила мучительная душевная боль, рядом с которой прежние физические страдания казались ничтожными. Он знал по опыту, что припадок не продлится более трёх дней, и думал, что в любую минуту может покончить с собой.
Днём к нему стучался Рыбников, но Васильев не ответил. Вечером, боясь новой ночи, он вышел и долго бродил по Москве. Водка не помогла; на мосту через Яузу он подставил обнажённую грудь мокрому снегу, надеясь отвлечь душевную боль физической. Он подумал даже броситься в реку, чтобы ушибиться, но испугался темноты и воды. Вернувшись домой, он ходил по комнате до утра.
Приём у психиатра[ред.]
На следующее утро Майер и Рыбников застали Васильева в разорванной рубахе, с искусанными руками. Он метался по комнате, стонал и просил спасти его, говоря, что убьёт себя. Друзья отвели его к знакомому Майера, психиатру Михаилу Сергеичу.
Доктор долго расспрашивал Васильева о болезнях родственников, его привычках и занятиях, предполагая переутомление. Майер рассказал о посещении переулка. Васильева поразил холодный тон, с каким друзья и врач говорили о женщинах. Он спросил психиатра, считает ли тот проституцию злом; доктор ответил, что никто с этим не спорит.
Васильев возмутился: его учёбу и сочинение превозносили, а неспособность равнодушно говорить о страданиях женщин считали признаком болезни. Внезапно ему стало жалко и себя, и друзей, и доктора, и всех виденных им женщин. Он заплакал.
Доктор дал ему капли и, когда он успокоился, осмотрел его. Васильеву полегчало; уходя, он держал в руках рецепты на лекарства, которые уже принимал прежде. На улице он простился с приятелями и медленно пошёл к университету.