Мастер и Маргарита (Булгаков)/Часть 1/Глава 2
из цикла «Мастер и Маргарита. Часть 1»
Очень краткое содержание[ред.]
Ершалаим, начало нисана, I век н. э. Ранним утром прокуратор Иудеи Понтий Пилат вышел на балкон дворца Ирода Великого, страдая от мучительной головной боли.
Легионеры привели к нему арестованного — бродячего проповедника Иешуа Га-Ноцри, осуждённого Синедрионом на смерть за призывы разрушить храм.
_-_%D0%9F%D0%B5%D1%80%D1%81%D0%BE%D0%BD%D0%B0%D0%B6_%D0%98%D0%B5%D1%88%D1%83%D0%B0.jpg)
Иешуа назвал прокуратора «добрым человеком», за что по приказу Пилата кентурион Крысобой ударил его бичом и объяснил, как следует обращаться к игемону. Во время допроса Иешуа неожиданно описал физическое состояние Пилата и пообещал, что боль скоро пройдёт. Головная боль действительно отступила, и потрясённый прокуратор велел развязать арестованному руки.
Пилат уже склонялся к тому, чтобы признать Иешуа безобидным душевнобольным и отправить его в Кесарию, однако секретарь подал второй пергамент: там было записано, что Иешуа говорил о конце всякой власти. Это грозило обвинением в оскорблении величества кесаря. Пилат намекал арестованному, как следует отвечать, но Иешуа честно подтвердил свои слова. Прокуратор утвердил смертный приговор.
Она улетела, а тоска осталась необъяснённой, ибо не могла же её объяснить мелькнувшая как молния и тут же погасшая какая-то короткая другая мысль: «Бессмертие… пришло бессмертие…» Чьё бессмертие пришло?
На встрече с первосвященником Каифой Пилат безуспешно просил помиловать Иешуа и освободить его вместо разбойника Вар-раввана. Синедрион отказал. Пилат объявил приговор толпе и отпустил Вар-раввана.
Подробный пересказ[ред.]
Деление пересказа на главы — условное.
Прибытие прокуратора Пилата; мучения от гемикрании[ред.]
В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду... дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.
С самого рассвета прокуратора преследовал запах розового масла, который он ненавидел более всего на свете. Запах, казалось, источали кипарисы и пальмы в саду, примешивался к дыму от солдатских костров и к кожаному снаряжению конвоя. Голова Пилата раскалывалась от мучительной гемикрании, и он с трудом мог двигаться.
О боги, боги, за что вы наказываете меня?.. Да, нет сомнений, это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь… гемикрания, при которой болит полголовы… от неё нет средств, нет никакого спасения…
Пилат опустился в кресло у фонтана и, превозмогая боль, взял из рук секретаря пергамент с делом подследственного. Выяснив, что обвиняемый родом из Галилеи, прокуратор спросил, передавали ли дело тетрарху. Секретарь объяснил, что тетрарх отказался выносить заключение и направил смертный приговор Синедриона на утверждение прокуратора. Пилат велел привести обвиняемого.
Иешуа перед прокуратором; урок обращения от Крысобоя[ред.]
Двое легионеров ввели на балкон человека лет двадцати семи в старом разорванном голубом хитоне, с белой повязкой на голове и со связанными за спиной руками. Под левым глазом у него темнел синяк, в углу рта запеклась кровь. Арестованный с тревожным любопытством смотрел на прокуратора.
Пилат спросил по-арамейски, подговаривал ли тот народ разрушить ершалаимский храм. Иешуа попытался обратиться к нему со словами «добрый человек», однако прокуратор тут же прервал его, заявив, что в Ершалаиме его считают свирепым чудовищем, и велел привести кентуриона Крысобоя.
Пилат по-латыни приказал Крысобою вывести арестованного и объяснить ему, как следует разговаривать с прокуратором, но не калечить. В саду кентурион взял бич и несильно ударил Иешуа по плечам — тот мгновенно рухнул наземь. Крысобой поднял упавшего одной рукой, как пустой мешок, и с акцентом произнёс по-арамейски, что римского прокуратора надлежит называть «игемон» и стоять смирно. Иешуа, пошатнувшись, совладал с собой и ответил, что понял и просит больше не бить его. Через минуту он вновь стоял перед прокуратором.
Допрос: личность Иешуа и история Левия Матвея[ред.]
Пилат начал допрос. Арестованный назвал себя Иешуа Га-Ноцри, сообщил, что родом из города Гамалы, отца своего не помнит — говорили, что тот был сириец. Постоянного жилища у него не было: он путешествовал из города в город. Прокуратор коротко назвал его бродягой. Иешуа подтвердил, что родных у него нет и он один в мире. На вопрос о языках арестованный ответил, что знает арамейский и греческий.
Пилат перешёл на греческий и вновь спросил о намерении разрушить храм. Иешуа оживился и заявил, что никогда не собирался разрушать храм и никого к этому не подговаривал. Прокуратор возразил: свидетели показали обратное, и это записано. Иешуа объяснил, что свидетели всё перепутали из-за того, что некий человек неверно записывает его слова.
Пилат потребовал объяснений. Иешуа рассказал о Левии Матвее — бывшем сборщике податей, который встретился ему на дороге в Виффагии. Поначалу тот относился к Иешуа враждебно и называл его собакой, однако, выслушав, смягчился, бросил деньги на дорогу и объявил, что пойдёт путешествовать вместе с ним.
Пилат усмехнулся и заметил секретарю, что в Ершалаиме чего только не услышишь — сборщик податей бросил деньги на дорогу. Иешуа добавил, что с тех пор Левий Матвей стал его постоянным спутником и ходит за ним с козлиным пергаментом, непрерывно записывая его слова, однако записывает неверно. Иешуа признался, что однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся: там не было ничего из того, что он говорил на самом деле. Он умолял Левия сжечь пергамент, но тот вырвал его и убежал.
Иешуа исцеляет головную боль Пилата; первое решение о помиловании[ред.]
Пилат, страдая от нестерпимой боли, спросил, что именно Иешуа говорил толпе на базаре про храм. Арестованный ответил, что говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Прокуратор раздражённо спросил, что такое истина. И тут Иешуа произнёс нечто неожиданное.
Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня.
Иешуа добавил, что мучения прокуратора скоро кончатся и голова пройдёт. Секретарь вытаращил глаза и перестал писать. Пилат в ужасе поднялся с кресла, но тут же взял себя в руки и снова сел. Боль действительно начала отступать. Арестованный между тем продолжал говорить: советовал игемону погулять пешком в садах на Елеонской горе, обещал, что к вечеру начнётся гроза, и предлагал сопровождать прокуратора, поделившись с ним новыми мыслями. Он даже заметил, что Пилат слишком замкнут и потерял веру в людей, а вся его привязанность сосредоточена лишь на собаке.
Секретарь смертельно побледнел. Пилат, поражённый дерзостью арестованного, неожиданно приказал развязать ему руки и тихо спросил по-гречески, не великий ли он врач. Иешуа отрицал это. Прокуратор убедился, что тот знает и латынь, и спросил, как арестованный догадался о его желании позвать собаку. Иешуа объяснил: Пилат водил рукой по воздуху, как будто хотел погладить. В голове прокуратора уже складывалось решение: признать Иешуа душевнобольным, не утверждать смертный приговор и отправить его в Кесарию Стратонову.
Донос об Иуде из Кириафа; утверждение смертного приговора[ред.]
Однако секретарь подал прокуратору второй пергамент. Прочитав его, Пилат резко изменился в лице: кровь прилила к вискам, и ему на миг привиделась плешивая голова в золотом венце с язвой на лбу, послышался надменный голос, произносящий слова о законе об оскорблении величества. Видение исчезло, но тревога осталась.
Пилат спросил Иешуа, говорил ли тот что-нибудь о великом кесаре, и при этом взглядом явно пытался подсказать арестованному нужный ответ. Иешуа ответил, что правду говорить легко и приятно, и рассказал: позавчера вечером он познакомился возле храма с молодым человеком по имени Иуда из Кириафа, который пригласил его к себе домой и попросил высказаться о государственной власти.
В числе прочего я говорил... что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдёт в царство истины...
Пилат вскричал, что не было, нет и не будет власти более великой и прекрасной, чем власть императора Тиверия, велел вывести конвой с балкона и остался с Иешуа наедине. Арестованный сказал, что предчувствует несчастье, которое случится с Иудой из Кириафа, и жалеет его. Пилат мрачно ответил, что есть кое-кто, кого следует пожалеть куда больше. Затем он перечислил всех, кого Иешуа называл добрыми людьми: Крысобоя, разбойников Дисмаса и Гестаса, предателя Иуду.
А теперь скажи мне, что это ты всё время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь?
– Всех, – ответил арестант, – злых людей нет на свете.
Пилат спросил, настанет ли царство истины. Иешуа убеждённо ответил, что настанет. Тогда прокуратор закричал, что оно никогда не настанет, и объявил, что утверждает смертный приговор. Иешуа попросил отпустить его, но Пилат ответил, что римский прокуратор не может освободить человека, говорившего подобное. Он велел арестованному молчать и никому ничего не говорить, после чего вернул конвой и секретаря и официально подтвердил приговор.
Переговоры с Каифой: Вар-равван или Га-Ноцри[ред.]
Пилат отдал распоряжения о конвоировании осуждённых на Лысую Гору и вышел в сад на встречу с первосвященником иудейским Иосифом Каифой.
Пилат напомнил, что по обычаю в честь праздника пасхи один из осуждённых должен быть помилован. К казни приговорены четверо: разбойники Дисмас и Гестас, некий Вар-равван и Иешуа Га-Ноцри. Прокуратор спросил, кого Синедрион намерен освободить. Каифа ответил, что Синедрион просит отпустить Вар-раввана.
Пилат с искусно разыгранным изумлением возразил: преступления Вар-раввана несравнимо тяжелее — тот призывал к мятежу и убил стража, тогда как Га-Ноцри лишь произносил нелепые речи. Прокуратор трижды просил пересмотреть решение и освободить Иешуа. Каифа трижды твёрдо отказал, повторив, что Синедрион освобождает Вар-раввана. Всё было кончено: Га-Ноцри уходил навсегда. Пилата пронизала необъяснимая тоска, и мелькнула странная мысль о каком-то бессмертии.
Ссора Пилата с Каифой; публичное оглашение приговора и освобождение Вар-раввана[ред.]
Пилат не сдержался и пригрозил первосвященнику: пообещал, что отправит весть прямо на Капрею, самому императору, о том, как в Ершалаиме укрывают мятежников, и что под стены города придёт целый легион. Каифа бесстрашно ответил, что народ иудейский знает о лютой ненависти прокуратора, но Бог защитит его. Он обвинил Пилата в том, что тот хотел выпустить Иешуа, дабы тот смутил народ и подвёл его под римские мечи. Прокуратор услышал за спиной тяжкий хруст солдатских шагов и железное бряцание — римская пехота выходила на предсмертный парад осуждённых. Разговор был окончен.
После краткого совещания с членами Синедриона и легатом легиона Пилат вышел на помост над площадью. Толпа встретила его появление нарастающим гулом. Прокуратор объявил, что четверо преступников приговорены к казни на Лысой Горе, однако один из них будет помилован в честь праздника пасхи. Он выдержал долгую паузу, дав воцариться мёртвой тишине, и прокричал имя помилованного — Вар-равван. Площадь взорвалась рёвом, свистом и хохотом. Пилат повернулся и пошёл прочь, не глядя на осуждённых, которых конвой уже вёл к Лысой Горе.
Оно никогда не настанет! – вдруг закричал Пилат таким страшным голосом, что Иешуа отшатнулся. Так много лет тому назад в Долине Дев кричал Пилат своим всадникам слова: «Руби их! Руби их!..»