Земля под белыми крыльями (Короткевич)/Земля моя белорусская/Возле хаты в садочке
из цикла «Земля под белыми крыльями»
Деление пересказа на разделы — условное.
Продолжая рассказ о белорусском сельском быте, автор предупреждал, что многие обычаи уже забыты или сохранились лишь местами. Дома и дворы становились всё более похожими: привычными были холодильники, стиральные машины, мотоциклы и телевизионные антенны. Он радовался удобствам, но хотел сохранить хотя бы часть прежней самобытности — старые дома в музее под открытым небом, вышитые полотенца и домотканые покрывала.
Это чувство автор находил и в стихотворении «Жалейка». Дед рассказывал внуку, как в тяжёлые времена выходил в поле играть на жалейке — народном духовом инструменте. Внук радовался, что учился в школе и не застал дедовой доли, но всё же говорил деду:
«Одно только, дедушка... хотел бы я слышать —
как плачет жалейка в поле».
Двор и хозяйственные постройки[ред.]
От дома автор переходил на чистый двор, обсаженный вишнями, сливами и рябинами, иногда берёзами или липами. В траве росли мелкие ромашки, весной желтели одуванчики. Здесь обычно находился погреб с картофелем, овощами, бочками капусты, огурцов и мочёных яблок, грибами и толчёными ягодами. Другой погреб устраивали под полом дома или сеней, чтобы часть припасов была под рукой.
Позади располагался двор для скота, окружённый хлевами. Под навесом хранили дрова и сельскохозяйственные орудия: прежде телеги, сани и плуги, теперь — орудие для окучивания картофеля, в которое запрягали взятую в колхозе лошадь. Замыкал двор большой амбар; у рачительного хозяина имелась и коптильня.
Когда-то за домом обязательно было гумно, где обмолачивали снопы, иногда с сушильней для зерна. Обмолоченное зерно ссыпали в закрома амбара. Гумно напоминало о годовом крестьянском труде. Автор вспомнил анекдот о хозяине Евхиме, у которого сгорело гумно, полное снопов. Оплакав годовую работу, Евхим вдруг нашёл утешение:
«Зато сколько мышей погорело!!!»
В этой шутке автор видел юмор и стойкость: даже в безнадёжном положении человек находил нравственную опору. При коллективном хозяйстве гумна стали не нужны и лишь кое-где доживали свой век.
Бани, огороды и сады[ред.]
Зато бань стало больше. Там, где не было общей деревенской бани, они имелись почти в каждом дворе или служили нескольким соседским семьям. На камни поддавали разбавленный берёзовый сок, квас или воду с распаренной мятой и другими душистыми травами. Напарившись до изнеможения, люди бежали окунаться в реку или валялись в снегу.
За двором лежали огород и сад. За последние десятилетия садов прибавилось; наряду с распространёнными сортами выращивали местные. Автор особенно любил крупную жёлтую антоновку: стоило осенью откусить холодное яблоко, покрытое росой, как будто сразу молодел на десять лет. Славились и местные груши, а также душистая лошицкая вишня, созревавшая в июне.
На грядках вился горох, пахли укроп и конопля, краснел мак, из ульев вылетали пчёлы. Разрастались большие листья ревеня, который автор называл «белорусским апельсином». Ночью, лёжа под деревом, можно было услышать, как антоновские яблоки глухо падают на крышу и катятся по ней.
Старые мельницы и новые способы помола[ред.]
На окраине деревни стояла водяная мельница. Её колесо вздыхало при каждом обороте, желоба зеленели от тины, а в пруду отражались вечерняя заря и сосны. Над водой пролетали ласточки, плескалась рыба. Вечерняя тишина делала мельницу таинственной и немного тревожной; недаром мельников прежде считали колдунами.
Ветряные мельницы встречались реже, главным образом на Случчине и под Клецком. Автор видел там полуторавековые мельницы с механизмами целиком из дерева, без единой металлической детали. Однако в хлебном деле старые мельницы уже уступили первенство элеваторам, паровым мельницам и современным мельничным заводам.